Пошипи меня тихо по имени: Свиток второй

Через три дня после того, как моя личная жизнь перестала быть исключительно личной (спасибо, Рита, за объявление на всю столовую: «Я требую подробностей, или публикую фанфик о вас со своей версией событий»), мы приступили к тому, ради чего, собственно, тренировались. Мила обнаружила вторую «страницу». Вернее, обнаружил не она, а система мониторинга, которую Андрей за последние недели настроил совместно с техническим отделом. После случая на ярмарке бывший охотник модернизировал сеть датчиков по городу, те самые точки на карте, красные, жёлтые и зелёные, только теперь добавился новый маркер: синий. Аномальная ментальная активность, совпадающая с сигнатурой книги. Синяя точка мигала на карте в районе старого рынка, на окраине города. — Тот же почерк, — Мила ткнула пальцем в экран. — Кто-то из посетителей рынка стал носителем «страницы». Симптомы, вероятно, ещё не проявились в полную силу — сигнал слабый. — Значит, есть время, — я посмотрел на Глеба. Он кивнул, но по нашей связи я чувствовал колючее напряжение. Беспокойство. Не за незнакомца — за меня. — Едем втроём, — решил Глеб. — Я, Митя, Лёня. Без цирка, — он покосился на Риту, которая уже подскакивала на месте. — Тихо подъехали, нашли носителя, Митя снял паразита, вернулись. Никакой погони, никаких Охотников. — А если… — начал я. — Если что-то пойдёт не так, у тебя есть якорь. У нас есть Лёня. И у нас есть это, — он показал телефон, на экране которого мигала зелёная точка — маячок Андрея, означающий, что ОПА на связи.

***

Старый рынок жил своей жизнью, остановившейся десятилетия назад во времени: крытый, гулкий, пахнущий рыбой, специями и советским прошлым. Здесь продавали всё: от домашнего творога до палёных наушников. И, как я теперь понимал, «страницы» проклятых книг. Видимо, по акции. Лёня тащил нас по рядам, как торпеда. Он чуял не страницу, конечно, мастиф реагировал на мои ощущения, а я, расслабив щиты и открывшись, чувствовал слабое, но отчётливое пульсирование, как далёкий радиосигнал. Носителем оказалась женщина лет пятидесяти, невысокая, в старомодном пальто, торгующая яркими вязаными носками и варежками. Она выглядела абсолютно нормально, улыбалась покупателям, бойко нахваливала товар, совсем не так, как парень из парка. Но когда я подошёл ближе и «прислушался»… ощутил фон. Тот самый тёмный, холодный фон, как помехи на старом радио. Глеб купил у неё две пары носков. На моё замечание, что у змей мёрзнут не ноги, а хвост, но носки ему в обороте даже на кончик не налезут, он парировал: «Это тебе. У тебя ноги как у пингвина, я вздрагиваю во сне когда ты прижимаешься, чтобы согреться». Я вспыхнул от смущения и ярости, зашипев на него и пытаясь пнуть изворотливого ползучего гада под колено. Пока женщина считала сдачу, я коснулся её руки, будто случайно, мимоходом. Контакт был секундный, но достаточный. «Страница» была там, слабая, только начавшая пускать корни-ниточки, как паутинку. Женщина ещё даже не чувствовала её. Может, стала чуть хуже спать. Может, начала забывать мелочи. Через неделю-две появятся голоса. Через месяц — то же, что было с тем парнем на ярмарке. Я посмотрел на Глеба. Он понял без слов. Нужно было действовать, но не здесь, не на рынке, не среди сотен людей. Мы взяли женщину на заметку: Лёня запомнил запах, я запомнил «сигнатуру» страницы, Глеб записал её данные с бейджика. Вечером, когда она закроет прилавок и пойдёт домой…

***

Вечером Глеб ждал меня в машине за углом от рынка. Лёня — на заднем сиденье. Я перехватил женщину у автобусной остановки, извинился, представился волонтёром (бейджик непонятной организации с загадочной аббревиатурой УПС и нелепо наброшенный поверх пуховика медицинский халат творили чудеса, я даже сам опешил, когда это сработало), предложил бесплатно измерить давление, сказал, что для практики и курсовой работы провожу замеры у случайных людей на улицах и её содействие поможет несчастному студенту сдать диплом. Она согласилась. Люди доверяют медикам. Особенно — молодым и неуклюжим, не умеющим толком справиться с тонометром, носящим халаты поверх верхней одежды и маски, сдвинутые с носа. Пока манжета сжималась на её руке, я закрыл глаза и нырнул. Быстро, аккуратно, как учил Глеб. Нашёл паутинку «страницы». Потянул. «Страница» сопротивлялась — слабо, вяло, она ещё не набрала сил. Одна за другой ниточки лопались, рассыпаясь чёрной пылью. Через минуту — всё. Чисто. Женщина моргнула, улыбнулась мне. — Ой, что-то я задумалась… Так какое давление? — Сто двадцать на восемьдесят. Идеальное, — соврал я, потому что забыл нажать кнопку тонометра, но она даже не почувствовала подвоха. Третью страницу мы нашли через неделю, у школьника, который внезапно начал рисовать странные символы в тетрадях. Четвёртую — через две, у пожилого мужчины, который стал уходить из дома по ночам и бродить по городу. Каждый раз — тот же принцип: найти, подойти, снять, стереть. Но с каждой «страницей» я чувствовал: книга приближается. Не физически — ментально. Она знала, что кто-то уничтожает её. Знала и ждала. Ведь тот, кто может уничтожить пару страниц, подходит ей. И Глеб знал это тоже. Я чувствовал его тревогу через нашу связь, постоянную, ровную, как гул высоковольтных проводов. Ночью, когда мы лежали вместе, и его горячее тело обхватывало меня кольцом, тревога отступала. Но не исчезала. — Сколько их ещё? — спросил я однажды ночью, лёжа головой на его груди и слушая, как бьётся его сердце. — Не знаю, — честно ответил Глеб. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. — Может пять. Может двадцать. Может больше. — Мы найдём их все, — пообещал я. — Мы, — повторил он, и в этом коротком слове было всё: страх, надежда, упрямство. Любовь, которую ни он, ни я ещё не называли вслух, но которая была такой же реальной и осязаемой, как его рука на моей спине. Я закрыл глаза, чувствуя его целиком, телом и сознанием: дыхание, сердцебиение, мысли. И где-то далеко, на самом краю ментального горизонта, оставался слабый, настойчивый зов книги. Она ждала. Но и мы были готовы.

***

Пятую «страницу» мы нашли в детском доме. Не спрашивайте, как мне удалось не сорваться, когда я увидел, кто был носителем. Девочка. Лет десять, максимум одиннадцать. Тихая, тощая, с длинной рыжей косой и глазами, которые уже видели слишком много для своего возраста. Персонал жаловался на её «странности» — рисует на стенах, разговаривает сама с собой, перестала есть. Направление к психиатру уже было подписано. Вместо психиатра приехали «юный специалист» Глеб и его ассистент. Книга выбирала жертв без разбора. Ей было плевать на возраст, пол, судьбу. Она просто цеплялась к тем, кто слабее. К тем, кого некому защитить. Я снял «страницу» быстро — двадцать минут. Рекорд. Корни были неглубокие, девочка не успела сильно пострадать. Стирать память не стал — не из чего было. Она и сама не понимала, что с ней происходило. Просто очень устала. Когда вышел на крыльцо, Глеб курил. Он не курил — вообще, никогда, я был уверен, что оборотни в большинстве своём презирают это дело, — но сейчас стоял с чужой сигаретой и смотрел в пустоту, а дым вился вокруг его лица, делая черты ещё острее. — Ты же не куришь, — сказал я. — Я и людей не ем, — он затушил сигарету о перила и отшвырнул. — Но иногда очень хочется. Я не стал спрашивать, кого именно. По нашей связи и так сочилась тёмная, глухая ярость, которую Глеб старательно держал под контролем. Ярость на книгу, на её создателя, на весь мир, в котором десятилетние девочки становятся топливом для паразитов. Вместо вопросов я взял его за руку. Просто так. Мои пальцы были ледяные, контрастируя с его, горячими. Глеб сжал мою руку в ответ, до побелевших костяшек. — Мы найдём их все, — повторил я то, что стало нашей мантрой. Он не ответил. Но сжал крепче.

***

Шестая страница… Седьмая… Восьмая… Бездомный, который начал слышать голоса. Продавщица в книжном, ирония судьбы, которая внезапно возненавидела книги и пыталась поджечь прилавок. Таксист, заезжавший по ночам на заброшенные улицы и не помнивший об этом утром. С каждой снятой «страницей» я становился сильнее, впитывая отголоски её сил и набираясь опыта. И с каждой — книга подбиралась ближе. Сны стали хуже. Река в моих видениях кипела чёрной жижей, щупальца тянулись из облаков, и лодка трещала по швам. Глеб приходил — каждую ночь, как якорь, — но щупальца уже не шарахались от него, а обтекали, примеряясь. — Она привыкает к нему, — сказала Мила после очередного осмотра. — Учится обходить твою защиту. — Что делать? — спросил Глеб. — Быть непредсказуемым, — ответила Мила и странно на нас посмотрела. — У вас это неплохо получается. Быть непредсказуемыми — это мы умели. Особенно ночью. На практике это означало, что каждую ночь Глеб придумывал новый способ меня отвлечь, прежде чем я засну. Иногда — рассказывал на память сюжеты фильмов, которые не смотрел (и это было заметно). Иногда — таскал меня по управлению, заставляя бегать по лестницам до полного изнеможения, потому что лифт решил солидаризироваться с книгой и отказался возить нас выше третьего этажа. Один раз мы до четырёх утра играли в карты с Варей и её призрачной бандой, и я засыпал с таким коктейлем эмоций в голове: азарт, раздражение от проигрыша, веселье, — что щупальца книги на горизонте и прошивающие водную гладь просто перемалывало ими, а я не видел сны, проваливаясь в пустой сон, который не приносил глубокого отдыха. Побочным эффектом всего этого стало то, что мой и без того нестабильный дар начал выдавать фокусы в самые неподходящие моменты. На утренней планёрке я случайно внушил Олегу, что у него чешется спина между лопатками, в том месте, куда невозможно дотянуться, представляя, как он в форме оборотня чешется задней лапой. Волколак десять минут тёрся о дверной косяк, рыча и матерясь, пока Ваня не догадался посмотреть на меня. — Опять? — спросил он, сощурившись. — Я нечаянно, — пробурчал я. — Он тут утром арахисовую пасту мою сожрал, и я подумал, что чтоб ему… — Подумал, — повторил Ваня. — Ты теперь каждый раз, когда думаешь что-нибудь обидное — будешь людям чесотку насылать? — Только на тех, кто ворует мою арахисовую пасту, — Олег наконец перестал чесаться (я старательно подумал о чём-то нейтральном, типа пирожков, которыми несло по коридору) и посмотрел на меня с выражением, которое у волка означает «я запомнил». Глеб, наблюдавший за этим из угла, давился чаем от смеха.

***

К середине февраля то, что начиналось как неловкое сближение, превратилось в жадность. Другого слова я подобрать не мог. Мы не могли не касаться друг друга. Буквально. Ментальная связь, усилившаяся после близости, превратила расстояние в физический дискомфорт, стоило разойтись по разным концам управления, как тупая, ноющая пустота поселялась в груди, и только прикосновение — рука к руке, плечо к плечу, — унимало её. — Это пройдёт, — заверила Мила. — Первые месяцы связь стабилизируется, потом станет легче. У нас с Андреем тоже так было: в первый год он таскался за мной, как приклеенный, и Лёня за ним. — То есть мы теперь Андрей и Лёня? — уточнил я саркастически. — Ты — Лёня, — без запинки ответил Глеб, за что получил локтём в рёбра. Но ночью жадность была другого сорта. Глеб открывал во мне вещи, о которых я не подозревал. Не ментально, его способности тут были ни при чём, а физически, по-звериному интуитивно. Он изучал меня, как карту: каждый сантиметр кожи, каждую реакцию, каждый звук. Сводил с ума медленно, терпеливо, с тем же методичным упорством, с каким гонял на тренировках. Его рот на моей шее, языком вдоль ключицы, зубами чуть острее человеческих, оставлявшими цепочку следов от уха до плеча. Руки были везде, горячие, настойчивые, знающие точно, куда нажать, где задержаться, когда ускориться. Я, в свою очередь, учился быстро. Выяснил, что если провести ногтями по его хребту, вдоль позвоночника, он теряет дар речи секунд на пять, для Глеба это целая вечность. Что место за ухом, где у человека обычная кожа, а у нага тонкая, чувствительная, почти прозрачная — его ахиллесова пята. Стоило коснуться там губами, и Глеб рычал, хватал меня за бёдра, переворачивал и вжимал в кровать, нависая, тяжело дыша. — Ты играешь с огнём, — шипел он мне в рот, и это было буквально, температура его тела поднималась, когда он возбуждался, а кожа покрывалась едва заметной чешуёй, тёмно-золотистой, как бронза. Красиво. И страшно. И от этого — страшно красиво. — Я люблю огонь, — отвечал я и делал то, от чего он терял контроль: обхватывал ногами, притягивая к себе, и одновременно касался его мысленно — изнутри, нежно, как будто гладил не тело, а душу. Двойное проникновение, физическое и ментальное, било его как разряд. Глеб стонал: низко, утробно, с вибрацией, от которой дрожала кровать. Зрачки превращались в щёлки, а лопатки бугрились, словно из спины пытались прорасти крылья. Он балансировал на грани полуоборота и изо всех сил удерживался в человеческой форме. Для меня. Чтобы не поранить. — Отпусти, — шептал я ему. — Я не боюсь. — Нет, — сквозь зубы, упираясь лбом мне в лоб. — Нет… Он боялся, не за себя, за меня. Боялся, что в обороте его тело станет слишком тяжёлым, хвост — слишком сильным, зубы — слишком острыми. Я чувствовал этот страх через нашу связь, как огненную стену, которую Глеб ставил между своей звериной природой и нашей общей постелью.