Вопреки

— И жену бросишь? — Антон расплывается в широкой улыбке, и такие моменты он становится похож на большого, искреннего ребёнка. Арс понимает, что он шутит, понимает, что парень не станет разбивать его семью. «Твоё счастье для меня дороже собственных чувств» — фраза, сказанная не раз, но Попов отвечает совершенно серьёзно: — И жену брошу, Антош, — Шаст тихо смеётся, и смех тонет в ночной тишине, разлетаясь над крышами домов. И повсюду ни шороха, ни звука, даже собаки не лают, не летают птицы, окна смотрят чёрными глазницами в пустоту московских двориков, всё спит, кажется, притих даже ветер, ещё совсем недавно гуляющий по крышам. Казалось, что в целом мире они остались вдвоём, но каждому из этой пары если кто-то и нужен был, так это тот, второй, который лежит рядом и смотрит в безмолвное, чистое небо. Антон поднимает руку высоко над головой, выставляет её перед собой, как будто ловит крошечные точки-звёзды. И с каких пор он успел стать таким романтиком? С каких пор он вообще начал замечать что-то прекрасное в этом мире? Звёзды, например… А ответ лежит рядом, скользит голубыми глазами по тёмной глади неба и улыбается, неловко поправляя чёлку, а затем переводит взгляд на Шастуна, останавливая взгляд на давно изученных, но таких невероятных чертах лица. — Красиво, — длинные, тонкие пальцы вырисовывают узоры на небе, «ласкают» звёзды, перебирая их вереницу, составляя новые созвездия, Арс словно выходит из транса от звука родного голоса и переводит взгляд на пальцы. На эти чёртовы пальцы, которые хочется покрывать поцелуями и украшать бутонами роз, не меньше. И любуется он совсем не звёздами, он любуется фалангами, любуется тем, как тени играют на чужой коже, любуется кольцами, поблёскивающими в свете полной луны… — Красиво, — соглашается Попов и кивает, улыбаясь каким-то своим, очень потаённым мыслям. Мужчина поднимает свою руку, касаясь кончиками пальцев чужих колец, поглаживая их, изучая каждую фалангу, переплетает свои пальцы с пальцами Шастуна и уже две руки опускаются на ткань старого пледа, кажется, поймав свою звезду сегодня. В какой-то момент ночное небо падает. Смолой обрушивается сверху, капает на крышу, покрывает идеальное лицо Шастуна. В первые мгновения Арс отстраняется, испуганно смотря на бездвижно лежащего человека рядом, по которому расплывается чёрное пятно, мерзкая лужа, поглощающая его миллиметр за миллиметром. Попов пытается что-то сделать, кажется, кричит, но уши закладывает, то ли от страха, то ли от собственного крика, а двинуться и вовсе не получается. И он смотрит… смотрит долго, отчаянно пытаясь двинуться с места, но каждая новая попытка с оглушительным грохотом проваливается. Чёрная жижа окутывает то, что теперь уже едва ли похоже на человека, а затем начинает стекать с крыши вниз, в пустоту московских улиц. Только тогда у Арсения получается подняться, рвануть вперёд, почти в бездну, доходя до самого края крыши, и увязнуть в мерзкой луже, которая так же начинает утаскивать его вниз. В последний момент он понимает, что падает с одной из многоэтажек, оглушительно крича, пытаясь схватиться руками хотя бы за что-нибудь… Он выныривает из сна, как из воды, будто кто-то попросил задержать дыхание и включил таймер. «Ну же, давай, на слабо. Слабо не дышать две минуты?» Выныривает, весь покрытый холодным потом, всклокоченный, оглушая тишину пустой, тёмной квартиры истошным криком. Который раз за эту неделю?.. Такими темпами он совершенно точно сорвёт себе голос, если уже не сорвал. Мужчина откашливается и на автомате тянется к стакану с водой на тумбочке, осушая его до конца и отставляя прочь. Антон снится ему всё чаще с каждым днём. В основном — какие-то приятные моменты из прошлого, прогулки наедине, тайные встречи, свидания, иногда что-то горячее, что-то совершенно интимное, волчком проносящееся по сознанию, заставляющее мурашки ползти вверх по позвоночнику. Но каждый раз сны оканчиваются кошмарами, каждый раз импровизатор остаётся совсем один. Впрочем, просыпается тоже один, не привыкать. Но такие сны, даже с жутким финалом, снова и снова возвращают его в те моменты жизни, когда они с Антоном были с ч а с т л и в ы. Плевать на финал. Арсу даже кажется, что на кончиках его пальцев до сих пор ощущается тонкая, почти прозрачная кожа его мальчика и обжигающий холод многочисленных колец… Было бы прекрасно досмотреть сон хотя бы раз до конца. Психотерапевт сказал, что помогут таблетки. «Таблетки, которые я вам выпишу, и… Дневник.» «Дневник?» «Дневник. Только не электронный. Купите тетрадь и записывайте туда всё, что придёт в голову. Можете потом мне показывать, будем анализировать. Ну, а если что-то личное — показывать не обязательно, вы же понимаете?» Тумбочка завалена грёбаными таблетками. Колёсами заполнен весь верхний ящик, несколько упаковок валяется на полу и в ящиках письменного стола. Арс ненавидит их и… превращается в настоящего наркомана, закидывая в себя столько маленьких помощников, что порой превышает прописанную дозу в два-три раза. И тогда ему не снится ничего. Блаженная темнота и вакуумная тишина. Но таблетки вызывают привыкание. Очень скоро ты подсаживаешься на них. Они не дают должного эффекта, не спасают, но обходиться без них ты уже не можешь. Слабак, мерзкий торчок, но стоит бросить, как кошмары лезут в голову с удвоенной силой. Арс старается вернуться к прежней жизни, но почему-то получается хреново. Каждый день он снова и снова забрасывается таблетками, понимая, что очень скоро и тройная доза перестанет помогать. «Дневник.» Брюнет поднимается с кровати, подходя к письменному столу, и открывает ноутбук. Ещё совсем недавно чудо техники ему было не нужно, потом сорвался и купил, думая, что это спасёт от гложущего одиночества и постоянных мыслей, которые снова и снова роились в голове, как надоедливая мошкара в июле. Не спасло. Ноут освещает тонкие черты лица, заставляя неприятно поморщиться с непривычки, а затем сонно зевнуть в кулак. «Только не электронный.» Арс ещё с полминуты смотрит на светящийся экран, а потом выдвигает ящик стола, доставая из него одинокую тетрадь. Ещё неделю назад он и не планировал вести дневник. Этим ведь занимаются девочки, девушки, женщины… отчаянные домохозяйки с забавными хобби. Мужчина тридцати четырёх лет не должен заниматься подобными вещами. Не должен же? Или… Ручка зависает над девственно чистым листом.