Вопреки

Попов долго смотрит на белый лист, а затем запускает руку в собственные волосы, убирая со лба чёлку и сжимая пальцы в тёмных прядях. Сейчас совет его врача кажется до омерзения глупым и бессмысленным. Дневник… Сотни слов, миллионы мыслей, складывающиеся в тысячи предложений, но разве способны они вернуть дорогого человека? Нет. Его больше ничто не вернёт, а в чудеса Арсений не верит ещё с детства. Антона больше нет: нет больше его длинных пальцев, крепко сжимающих плечо мужчины в самые напряжённые и тяжёлые моменты; нет пронзительных зелёных глаз, только ему дарящих своё тепло, нет голоса, намурлыкивающего по утрам ласковое «С добрым утром, Аррррс»; нет запаха недорогого, но приятного и привычного парфюма; нет десятков колец, которые Арс так любил перебирать, касаясь своими пальцами изящных, почти девичьих пальцев Шастуна. Попов надеялся, что когда-нибудь на антоновом безымянном будет красоваться ещё одно кольцо, которое Арс наденет сам в один из самых прекрасных дней. Попов надеялся, что жена поймёт, дочь не осудит в будущем, друзья поддержат и наполнят ИХ день улыбками и искренними поздравлениями. И пока Попов надеялся (и почему-то медлил, дурак), из его рук утекало сокровище — время. Если бы он знал, что времени останется так мало, что он даже не успеет позвонить Антону в с а м ы й п о с л е д н и й р а з, он бы сделал всё совсем иначе. Просто Попов надеялся, а судьба распорядилась иначе. Арс ещё с полминуты смотрит на тетрадь, сжимая в пальцах ручку так сильно, что она жалобно трещит, готовая вот-вот разломиться пополам, а потом всё-таки решается, занося грифель над белоснежным листом. «5 мая 2017 года» Кажется, именно так нужно начинать записи в дневнике? С даты, чтобы потом перечитывать и вспоминать каждый прописанный день из своей жизни. Но что вспоминать Попову? Сейчас он больше походит на робота: безжизненное подобие человека, который раньше почти всегда улыбался, а сейчас только и может, что бросаться на окружающих злобной псиной. А жить дальше почему-то не получается. Импровизация стремительно распадалась. Коллектив, где все давно притёрлись друг к другу, внезапно потерял одну из своих четырёх «ног» и теперь ковылял, не в силах найти достойную замену. «Тебя никто не сможет заменить. Среди нас четверых всегда именно ты источал свет, как маленькое улыбчивое солнце. Ты и был светом. Моим светом…» Арс вздрагивает, понимая, что рука, выводящая ровным почерком строки, внезапно начинает трястись, оставляя на листе бумаги отвратительную грязную черту, больше похожую на ниточку пульса на кардиомониторе. Арс давно мёртв. С той самой секунды, когда обо всём узнал. Сейчас, вспоминая, его начинает трясти и он откладывает ручку в сторону, поднимаясь со стула и направляясь на кухню. Большие настенные часы показывают почти пять часов утра. В квартире одного из питерских домов загорается одинокое окно, в прямоугольном очертании которого появляется силуэт мужчины. Попов долго смотрит на дорогу у дома, на проезжающие мимо машины, пальцем наощупь находя кнопку чайника, стоящего на подоконнике. Он ненавидит такие ночи. Ночи без сна, ночи, начинающиеся с кошмаров, заканчивающиеся головной болью, литрами кофе и огромными мешками под глазами. Мужчина не может вспомнить, когда в последний раз спал нормально и можно ли назвать нормальным суррогат сна, вызванный принятием целой горы таблеток. «— Принимать строго в указанных дозах! Могут быть последствия.» Нахуй последствия. В предвкушении очередной бессонницы, он прикрывает глаза и сжимает собственные гудящие виски, подумывая о том, что принять таблетки, возможно, было бы неплохой идеей, потому что завтра очередной корпоратив, потому что деньги почти заканчиваются, а кушаться хочется. Но вот видеть людей и улыбаться — не очень. Актёрская игра спасает, Арс улыбается каждое мероприятие через силу, боясь, что это будет последним разом, что потом он просто психанёт, развернётся, кинув прочь микрофон и сбежит из зала, послав всё далеко и надолго. Он устал играть счастье. Как можно играть в счастливого человека, если внутри всё разрывает от переполняющей до краёв боли и невысказанной до конца любви? Любовь может жалить. Нежность может раздирать лёгкие, когда больше нет человека, на которого так хотелось выплеснуть эту лавину. Чайник закипает, и мужчина словно выходит из транса, возвращаясь в реальность. Реальность без Антона. Об Антоне ему теперь напоминают только совместные фото в телефоне и некоторые личные вещи. Арс неделями не снимает один из его кожаных браслетов, носит почти постоянно, боясь порвать, но сил снять не осталось. Арс иногда достаёт из шкафа его толстовку, вдыхая почти выветрившийся аромат одеколона, утыкаясь носом в тёплую ткань и зажмуриваясь, представляя, что любимый где-то совсем рядом, что вот сейчас он зайдёт в комнату и рассмеётся, наблюдая, как взрослый мужик, подобно маленькому ребёнку, утыкается в его свитер: «Ты иногда такой дурашка, Попов». Арс хранит в шкафу, за кучей ящиков со всякой ерундой скейт Шастуна ещё из его детства, вспоминая рассказы Антона о том, как тот получал первые синяки и шишки, когда только учился на нём кататься. Он перебирает местами потёртую древесину скейта, стараясь почувствовать смытые временем прикосновения долговязого мальчишки к доске, но попытки проваливаются. Арс наполняет любимую кружку Антона его любимым чёрным чаем с бергамотом каждый вечер и ставит её перед собой, занятый своими делами. Словно любимый чай может приманить парня. Чашка остаётся полной почти всегда. Антон не приходит. Свет в окне кухни гаснет. Арс зажигает настольную лампу и бросает взгляд на пару строк, напитанных в дневнике. Эта идея всё ещё кажется ему абсурдной, и он сухо усмехается, притягивая к себе ручку и тетрадь. Первая мысль — разорвать дневник и выбросить в мусорное ведро. Ведь совершенно точно — не поможет, только хуже сделает, но в какой-то момент что-то внутри ломается и из-под «пера» Попова начинают вырываться тёмно-синие строки. Стремительные, быстрые, отчаянные, копившиеся два месяца где-то внутри, они прожигают листы своей яростью. «Я всё пытаюсь понять, почему именно ты? Почему не кто-то другой? Я никогда не желал никому смерти, но лучше бы это был кто-то другой, Антон. Ты меня не слышишь, ты даже не знаешь, что я пишу все эти строки. Так абсурдно думать, что какая-то тетрадь способна помочь смертельно раненному. Так глупо верить, что это поможет мне забыться. Мне уже ничего не поможет. Моя жизнь перечёркнута тем днём. А я, знаешь, как дурак сижу и жду, когда ты вернёшься домой. Делаю тебе чай, покупаю твоё любимое печенье… Словно сейчас щёлкнет дверной замок и ты зайдёшь, снова смеясь от того, что я реагирую на тебя, как восторженный щенок. Нет, Антон, не щенок. Но твой верный пёс. Если бы я знал, кто виновен в твоей смерти, я бы сорвался с поводка и давно вгрызся ему в глотку, выдрал лапами позвоночник, оставил бы истекать кровью и умолять о пощаде. И сейчас я всё так же преданно и верно сижу в пустой квартире и жду тебя. В чудеса не верю, но почему-то наивно пытаюсь надеяться на чудо. И разве что… хвостом не машу. Пишу это всё, а самому смеяться хочется. Тонкие, истеричные нотки в голове. Чувствую себя идиотом. Чувствую, что становлюсь похож на психически больную старушку, которой некуда излить душу, которая ведёт дневники и собирает бродячих кошек. Вчера я разговаривал с Ирой. У неё новый парень. Это так глупо, да? От кого мы скрывались? От каких двуличных и лицемерных людей мы прятались, чтобы всё обернулось вот так? Если бы я знал заранее, я бы признался тебе ещё два года назад, я бы пошёл напролом к тебе, через все тернии, проблемы и препятствия. Через тернии — к звёздам. К своей самой большой и яркой звезде… А я всё боялся, всё медлил, анализировал себя, свои чувства, тебя самого. Если бы я только мог предположить, что мы уже заранее сложились, как две части паззла, я бы не посмел медлить. Бессмысленно, верно? Бессмысленный дневник и бессмысленный я. Такой глупый-глупый я. Попов любил. Попов любит. Попов оказался идиотом и проиграл…» Пальцы задерживаются над раскрытой тетрадью. Синие чернила разъедает пара солёных капель, падающих на лист бумаги, испещрённый чужой болью. Арс смаргивает слёзы, пытаясь взять себя в руки, а затем выводит ещё несколько предложений. «Нет. Нет, я выиграл. Выиграл тебя и самые счастливые пару месяцев в моей жизни. Я выиграл, Антон. Выиграл счастье быть любимым тобой. Пусть так недолго. Я всё ещё люблю тебя. И я всё ещё жду тебя. Пожалуйста, возвращайся.» Арсений закрывает тетрадь и откладывает её в сторону, пытаясь понять свои мысли. Он ловит себя на том, что стало легче. Пусть совсем немного, но стало. Тупая боль больше не ломает изнутри, не бьёт по подреберью стальными когтями, не выворачивает изнутри. Она словно утихла, свернулась калачиком. Может быть ждёт удобный случай, а может быть психотерапевт оказался прав. Арсу не хочется думать о причинах и следствиях. Сейчас, когда боль хоть немного утихла, ему хочется попытаться выспаться и, может быть, досмотреть хотя бы один счастливый сон до конца. Он ворочается ещё минут двадцать, изучает взглядом рассвет за окном, розоватыми лучами врывающийся в пустоту небольшой комнаты, а затем проваливается в сон, сжимая в ладонях сероватую ткань чужой толстовки.