Вопреки

Корпоратив проходит на удивление быстро и безболезненно. Арсений ловит себя на мысли о том, что любимая работа уже не приносит такого удовольствия, как раньше. С каждым днём всё сложнее ощущать рядом чьё-то счастье, видеть радостные улыбки, когда сам ты внутри пуст и уже никогда счастлив не будешь. Мир разделился на счастливое «до» и слишком шаткое «после». Попов уже не узнавал себя. Даже из зеркала по утрам на него смотрел совершенно другой человек. Человек с пронзительно-грустными глазами и болезненно-усталым видом. Он изменился, смерть Антона изменила в нём всё: от внешнего вида до каких-то отдельно взятых черт характера. Мужчина потерял семью, потому что сорвался, запил, стал курить, покупая исключительно любимую марку Антона. Сколько раз он ударял по рукам младшего импровизатора, ворчал про плохие привычки, а Антон только смеялся и парировал: «Ну за себя же ты меня не бьёшь». От Арса постепенно стали отворачиваться друзья, он стал угрюмым, скрытным, не таким улыбчивым. Былое обаяние сошло на нет, превратилось в ледяную стену. Арс словно защищал себя от мира, который после его потери стал шатким и разрушался буквально на его глазах, кирпичик за кирпичиком. Неизменным в этой серости оставалось только одно — тёплые, шоколадно-карие глаза его давнего знакомого и лучшего друга. — Арс, чего опять нос повесил? — Матвиенко устало потянулся, подходя к Попову сзади и похлопав того по плечу. К новому «образу» друга он ещё не привык, хотя искренне пытался. До трагедии он не подозревал об отношениях Арса и Антона, хотя догадки были, но он постоянно отмахивался от них, как от назойливых мух. В конце концов, кто кого трахает — не его дело, даже если это — лучший друг. Но то, что лучший друг начал угасать, как свеча, после того кошмарного дня, не могло не волновать армавирца. — Всё в порядке, — Арс отвечает тихо, едва слышно. Те ничтожные эмоции, которые в нём ещё тлели крохотными угольками, он оставил на корпоративе, в шумном, ярком и праздничном зале. Сейчас на душе было пусто, полный штиль, абсолютный ноль, тишина, холодное спокойствие Северно-Ледовитого. — Да прекращай, Арс. Я же вижу, что с тобой не всё в порядке. Ходишь, как живой труп… — Я и есть живой труп, — грубо прерывает Серёгу Попов, а потом мягко и виновато добавляет. — Прости. Тяжёлый день. Я устал. — Поехали куда-нибудь отдохнём? — Не сегодня, Серёж. — Поееееехали, — упрямо тянет армян и уверенно подталкивает друга в сторону выхода. — Серёж… — Я сказал, если ты сейчас будешь сопротивляться, я насильно затолкаю тебя в багажник и увезу отдыхать. — Матвиенко, блять! — Я сказал, Попов, — пальцы больно впиваются Арсу в спину, подгоняя того к двери на выход, и голубоглазый понимает, что сопротивление и какие-либо доводы в пользу очередного вечера одиночества бесполезны и не подействуют на упрямого кавказца никак. Смиренно опустив голову, Арс перекидывает рюкзак через плечо и выходит из здания. Всю дорогу мужчины едут молча. Серёжа сосредоточен на дороге и старается не грузить болтовнёй друга. Он уже давно понял, что сейчас из Арса ни слова нельзя вытащить, он даёт Попову время «переболеть», хотя уже понял, что всё слишком затягивается. Неприятная тишина в салоне автомобиля давит грузом на плечи кавказца, но он старается отвлечься от этого, с поддельным интересом рассматривает номера проезжающих мимо машин и лишь иногда переводит взгляд на человек, сидящего на соседнем, пассажирском месте. Больше всего сейчас он боится его спугнуть, боится, что Попов на ходу выскочит из машины и сбежит. Это было бы не удивительно, потому что Попов поступал так уже не раз. Либо договаривался о встрече и не приходил на неё, в самый последний момент придумывая тысячу и одну отговорку, либо приходил, но убегал почти тут же. Матвиенко и не помнил, когда в последний раз они нормально общались с Арсом. Наверное, это было ещё до трагедии с Антоном. Но он не давил, понимал его и его чувства, позволяя быть одному. Между тем Арса всё больше и больше затягивало в депрессию, а Серёжа чувствовал себя беспомощным, как ребёнок. И вот сейчас, на его глазах происходило почти чудо. Впервые за два месяца они с Арсом едут куда-то вместе, как раньше. Нет. Не как раньше. Раньше Серёга запросто мог запустить трансляцию во время пути. Раньше в их машине был слышен бархатный голос Попова, весёлая музыка и смех. Раньше никто из этих двоих и представить не мог, как изменится мир, если одного из их великолепной четвёрки не станет. — Приехали, — голос Матвиенко выводит Арса из транса. Голубые глаза смотрят на кавказца с непониманием первые несколько мгновений, словно Серёжа оторвал его от чего-то жизненно важного. И Матвиенко становится стыдно, потому что он почти догадывается, о чём думал Попов всю дорогу. О ком. — Только я ненадолго, Серый. — Ненадолго так ненадолго, — соглашается армавирец и расслабленно выдыхает. Что-то меняется. Арс не пытается сбежать, не пытается придумать кучу отговорок и выдуманных проблем, лишь бы уйти подальше от разношерстной толпы, забраться обратно в свой пуленепробиваемый панцирь. И впервые за два месяца в груди Серёжи расцветает надежда. Надежда, что друга ещё можно спасти, вытащить из той апатии и депрессии, которая целиком и полностью сожрала импровизатора в последние два месяца. — Когда мы в последний раз тут были? Помнишь? — Попов выдавливает из себя улыбку, смотря на друга, и Серёжа буквально физически ощущает на себе всю её болезненность. Верните. Верните мне того Попова, которого я знал раньше! Верните… — Зимой. Ещё до… — Матвиенко осекается. Меняй. — Ты всё порывался слепить снеговика рядом с баром. Как ребёнок, честное слово. — И он был тут, — машинально и с абсолютной грустью выдаёт Арс, глядя в окно на проносящиеся мимо огни чужих автомобилей. Серёжа сначала не понимает, о ком он, но через мгновение до него доходит. Шастун. Шастун весь в мыслях Попова. Наверное, в темноволосой, голубоглазой голове нет ни единого местечка, куда бы не пробрались мысли об Антоне. Жгучие, ядовитые, кислотные. Они разъедали Арса изнутри, прожигали день за днём, чтобы однажды не оставить от талантливого красавца-мужчины ничего. А Серёжа… Серёжа всего лишь хочет отвлечь, сберечь, защитить, увести мысли Арса в другую сторону, но как назло в голову не лезет ни единой темы. Абсолютный ступор, как будто Матвиенко и не импровизатор вовсе. Они оба молчат: Серёжа, насаживающий на вилку очередной лист салата, и Арс, снова и снова провожающий задумчивым взглядом проезжающие мимо машины. — Знаешь, я дневник завёл… — первым нарушает тишину Арсений, придвигая к себе только что принесённый миловидной официанткой виски. — Начал что-то записывать. Почеркушки. Даже не знаю, что там писать, но врач посоветовал, а я последовал совету и… Теперь, как маленькая девочка. Представляешь? Дневник. — Помогает? — спрашивает армян, сосредоточенно пережёвывая лист салата. Ему бы одёрнуть Попова и сказать «Не пей, ведь не поможет», но что-то сдерживает. Наверное, осознание, что сам Серёга не чувствует и десятой доли того, что чувствует Арс в эти секунды. Да и вообще. — На удивление да, — кивает Попов, пальцами обводя ободок стакана, скользя по холодному стеклу вниз, а затем опрокидывает в себя его содержимое, осушая его почти залпом, и кивком просит проходящую мимо официантку повторить. Серёжа неодобрительно хмурится, но вновь не произносит ни слова против. — Я как будто говорю с Антоном. Я раньше ходил по квартире, мерил её шагами… Десять — от кухни до входной двери, три — от туалета до кухни, четырнадцать с половиной — от ванной до балкона, — Арс на секунду замолкает, а потом с горечью добавляет. — Иногда мне казалось, что он отвечает. Потом мне казалось, что я схожу с ума. Я включал телевизор, какие-то музыкальные каналы, лишь бы не слушать эту тишину, наполненную его фантомным голосом. Снова и снова, как на повторе. А с дневником этого нет. Я пишу, а боль не повисает в воздухе, не застревает у меня в глотке рыданиями. Она уходит в листы тетради, впитывается вместе с чернилами. И становится легче, — Попов усмехается и поднимает взгляд небесно-голубых на друга. Матвиенко в очередной раз ловит себя на мысли, что Арс безбожно красив, вот только огонь в чёрных зрачках превратился в жалкие угли. И ему так хочется их разжечь, заставив полыхать жизнью снова, так хочется обнять мужчину, просто обнять, чтобы личный кошмар Попова закончился. Вот только ему это не под силу. Он молча слушает, а потом накрывает чужую ладонь своей и крепко сжимает своими пальцами. Я рядом. Я всегда буду рядом с тобой. Попов вздрагивает, а затем слабо улыбается другу. — Это ведь важно, что помогает, Арс. Не зря такие бабки своему врачу платишь. Ещё бы ты пил поменьше… — замечает армавирец, когда Арсений заливает в себя очередную порцию вискаря, а затем заказывает у официантки две ещё две порции. — А ты бы на моём месте меньше пил? — с вызовом усмехается Попов, тактично умалчивая о том, сколько колёс, заботливо прописанных врачом, употребляет каждый день сверх положенной дозы, лишь бы не двинуться окончательно. — Не знаю, — честно отвечает Серёга и переводит взгляд за окно, на проспект, который совсем недавно сверлил глазами Арс. Его пальцы всё так же покоятся на ледяных пальцах Попова, заботливо сжимают их, чуть поглаживая, успокаивая. Над двумя мужчинами вновь повисает тишина, которая почти сразу рушится от голоса Арсения. — Никогда не думал, что влюблюсь в другого мужчину. По-настоящему влюблюсь. И ведь была жена, ребёнок… не жилось спокойно. Был счастлив и радовался жизни, любил… — мужчина осекается и сглатывает подступивший к горлу ком. — Любил Её. На руках носил. Думал, никогда уже не будет иначе, вся жизнь будет, как сказка. Боготворил Её, особенно, когда о дочке узнал. А потом в жизни появляется Шастун и всё летит к чертям. Вся верность и преданность. Никого кроме него не вижу вокруг, фотографирую исподтишка, как маленький мальчик. По ночам, пока Она спит, смотрю на фотографии и любуюсь. Как идиот, Серёж… — Нет, ты ведь любил его. — Я люблю его, — перебивает Арсений. — До сих пор. Они оба выбрасывают свои тела в майскую вечернюю прохладу, и Арс почти тут же запускает руку в задний карман джинсов, выуживая оттуда сигареты и зажигалку. Прикуривая, он с наслаждением выдыхает, чувствуя, как его немного пошатывает от выпитого. — Зря, — кивает Матвиенко на зажатую в зубах актёра сигарету. — Зря что? — сквозь зубы проговаривает мужчина, на автомате закидывая рюкзак с вещами с корпоратива себе за плечо. — Ну, куришь зря, — уточняет армавирец, морщась от неприятного дыма в свою сторону. — Слушай, вот не нуди, — огрызается Попов, стряхивая пепел на асфальт. Он не смотрит на Серёжу, не хочет видеть этот укоряющий и сочувствующий взгляд. Арс ненавидит, когда ему сочувствуют и когда его жалеют. Потому что он не жалкий. Никогда не был жалким. Уверен? — Уверен? — голос армяна снова вытаскивает Арса за шкирку из его же собственных мыслей. — Бля, Серёг, иди в жопу, а? — Я говорю, ты уверен, что не хочешь, чтобы я довёз тебя до дома? — терпеливо уточняет начинающий закипать Матвиенко. Цель сегодняшнего вечера — разгрузить Арса, но, кажется, попытка провалилась. И это злило. Злило, что во всей этой истории Серый был бессилен. Оставалось только наблюдать, как Арс тянет себя на дно, навешивая на свою шею всё новые и новые камни. — А… — растерянно моргает мужчина, откидывая сигарету в сторону. — Да, уверен. Такси уже в пути. Но ты поезжай, если хочешь, такси-то я точно способен дождаться без пьяных приключений, — Попов усмехается, отчаянно зевая. Кажется, сегодня можно даже не превышать дозу — сон и без этого будет крепкий и без кошмаров. И без Антона. Но лучше уж немая тишина и полная темнота, чем очередной кошмар, выдирающий Шастуна из его объятий во сне. — Дождусь, — парирует Матвиенко и уже мягче добавляет. — Знаешь, я же всё-таки скучаю. По тебе. По нашим посиделкам, трансляциям, выпивке… — Бабам, — пьяно ухмыляется Попов. — Я рад, что у тебя есть силы шутить. Но я правда скучаю, — тихо, но уверенно продолжает Серёга. И ему хочется сказать ещё так много… Но рядом тормозит такси, заказанное Поповым десять минут назад. Чёртово вероломное такси. — Серёж, просто дай мне время, — примирительно улыбается Арс и крепко обнимает друга, чтобы через несколько секунд скрыться в салоне автомобиля, бросая напоследок бесцветное «Созвонимся». Матвиенко ещё долго смотрит вслед удаляющейся машине. И даже когда красные огоньки фар потухают вдали, он стоит, не двигаясь, и почему-то смотрит, смотрит, смотрит… в никуда, просто не в силах отвести взгляд.