Смена профессии

      Их компания и остальные будущие ученики стояли перед школой. Комацу чувствовала, как медленно кончается терпение. Какая сволочь придумала начинать учебный год шестого июля? Непонятно. Градус раздражения увеличивал вещающий с трибуны директор. — После младшей школы вас ожидает жёсткая конкуренция. Наша задача вас подготовить вас к этому и… — В какой раз он уже об этом заговорил? — она переводит взгляд на друзей и мечтает о том, чтобы свалить. Иначе сдохнет. От тоски. — Ну, где-то в седьмой, Комаччан, — Уме чешет затылок и тяжело вздыхает. Шляпа не защищает от солнца, а только притягивает его лучи. — Задрал уже. Трындит и трындит, — Отаке это всё надоело ещё до начала. — Тише ты. Мы почти в первых рядах, — друг слишком самонадеян. Это напоминает бомбу замедленного действия. Или нажимную мину. Зависит от того, когда и как рванёт. — И что? Что мне сделают? Я ещё даже не учусь в этой школе. — Действительно.       Комацу задаётся вопросом, почему она здесь. Убивавшая людей, лечившая, вскрывавшая их заживо. А вокруг почти чистые, почти невинные души. От этого «почти» хочется улыбаться чуть шире, чем вежливо. Она щурится из-за раздражённого веселья.       Под приглушённый гул голосов не очень удобно размышлять. Дорогуша, тебе по факту семьдесят восемь лет. Не отпирайся. Так какого хуя ты тут?! Почему твоим лучшим друзьям по шесть лет?! Хочется истерично заржать (именно так). Но почему-то отпускает. Внутренний голос уверенно говорит «это нормально» и «так и должно быть». Что ж, ладно. В некоторых делах упорство вредно и даже опасно.

***

— Мы в одном классе! Круто вышло, — Накауме широко улыбнулся. — Ага. И сидим рядом. — Они бы просто не посмели нас рассадить! — Отаке делает важное лицо, но потом не выдерживает и смеётся вместе с друзьями.       Им всем кажется, что это будут невыносимо долгие шесть лет. Правда, у каждого свои причины. Листок с расписанием подносит сюрпризы. — История еды? Серьёзно? — в этом мире настолько любят есть? Третий круг ада будет переполнен. — А что такого? Завтра она первым уроком. Посмотрим, — Таке-чан вздохнул.

***

      Учительница — вчерашняя студентка. Урок вводный и она пока держится. Дети слушают с интересом, но вряд ли вспомнят хоть что-то на следующий день. Как Накауме, например. Таке-чан даже не утруждается и просто лежит на парте. — Свойства всем известного Доктора Алоэ были случайно открыты полевыми врачами, во время войны в… — на доску был подвешен плакат с изображением упомянутого растения. — Эй, ребят, хотите случайный факт? — она откидывается на спинку стула. — Удиви меня, — приподнимает голову, Уме тоже отвлекается от урока. — Изначально все полевые врачи — хирурги. Случись что, остальным придётся переучиваться на ходу, — тогда пришлось несладко. — Ты это к чему? — нервный друг чешет шею. — Я же говорю — случайный факт.       Дай ей право выбора, она бы ушла в тыл. Потому что Бог, с ними, с чужими жизнями. Свою бы уберечь. Но первой жертвой войны пал именно тот городок, в котором уже года три Комацу работала по специальности. С фронта не деться, за дезертирство — пуля в лоб. А так — хоть какие-то шансы.       По итогам (как там, мать её, обозвали?) первой Женевской конвенции военврачей обозначили как силу нейтральную. То есть их убивать низзя. Но… покажите мне того, кому на это не насрать.       Раненные, контуженные, с оторванными конечностями всё поступали и поступали. А ты только и умеешь, что кости править, да гипс накладывать. Медиков не хватало.       Потом обнаружилось, что в мало-мальски важных людей противника зашиты датчики слежения. Или как там эта херня называлась? Вырезать из человека, вшить в покорёженный труп — чтобы не искали. Вырезать, вшить. Вырезать, вшить.       Она очнулась только когда поняла, что нарисовала в тетрадке до боли знакомую капсулу. Всё, хватит. «Вечер воспоминаний» кончился.       После урока заходит «Хана-оне-чан». Милая девочка на два года старше, в очках и с толстой угольно-чёрной косой. А в глазах искрится внутренне пламя. Она уже переросла этот сонный, ленивый городок. — Хана-оне-чан! Ты пришла! — Накауме вскакивает со стула. — Ещё бы. Как я могу не навестить младшего братишку в его первый учебный день, — Хана широко улыбается. — Кстати, представишь своих друзей? — Да мы сами справимся, — встаёт со стула. — Комацу. Рада знакомству, семпай, — поклон. — Эх-х-х, — оставшийся друг окончательно просыпается. — Отаке. Типа, рад знакомству, ага-а-а, — зевок. — Кстати, Накауме, а почему ты никогда не водил к нам друзей? — птичий наклон головы. — Н-ну… я… — Приглашаю вас сегодня после уроков к нам. Кстати! Какой в вашем классе следующий урок? — Правописание, — кажется, да. Комацу чешет кончик носа. — А что? — Если у вас будет вести Наоки-сенсей, то ничего хорошего, — Хана улыбается. — Он придирчивый — жуть. Долбить знаниями начнёт сразу. — Спасибо, учтём, — сирота кивает и думает, как бы откосить.       Звонок, первоклашки рассаживаются по местам. Входящий в класс мужчина слишком похож на папу из прошлой жизни. Сухопарый, высокий, светло-русые волосы, прямоугольные очки в оправе. — Итак, дети. Для вас я — Наоки-сенсей, — поправляет очки за дужку. — Мой предмет один из самых важных. Так что, если вы попытаетесь лениться, то…       Нет, ни капли не похож. Папа не зализывал волосы назад. Он лохматил затылок, когда чего-то не понимал, уничтожая причёску на корню. Поправлял очки средним пальцем. Мама только ворчала на это. Глаза за толстыми стёклами смотрели пытливо-весело, без холода и усталого раздражения. Папа всегда вежливо улыбался, при своих чуть шире. Наверное, от него ей была подхвачена эта привычка, иногда приводящая людей в тихий ужас. Перерезаешь ли врагу горло, зашиваешь ли друга — всегда чуть улыбаешься.       Опять. Что же за день сегодня такой? Правда, на этот раз только краем сознания. Она смотрит на цепочку нарисованных карандашом символов. Какое счастье, что в младшей школе нет домашних заданий.       Обед, кстати, был довольно вкусным.

***

— Хана, Накауме, почему вы не предупредили меня, что приведёте друзей? Я бы приготовила что-нибудь посолидней. — Ну, ма-а-а, — Хана вздыхает.       Сузухара-сан, чьи действия в обществе можно описать словом «мизантропично», дома становилась на удивление домашней. Невысокая и чуть полная, она походила на домовушку. Чёрное каре показывало, от кого у Ханы такие шикарные волосы. И тем странней понимать, что каждый день речь этой женщины сочится ядом. Как хирург, она привыкла видеть человеческий идиотизм. — Представьтесь, молодые люди, — напускная строгость. — Комацу. — Отаке. — Ну, а меня зовут Сузухара. Думаю, мы уже были заочно знакомы. А теперь пошли пить чай и есть пирожки с черникой! — женщина хлопнула в ладоши и повела гостей на кухню.       Они обсуждали всё. От вопроса «почему кровь красная» до того, что выяснилось, что всех друзей уже понемногу учат готовить. В отличие от остальной компании, Хана любит сочинять короткие рассказы больше, чем кашеварить. Ну и ладно. — Ты станешь великим писателем, Хана-оне-чан! — он подбадривает зачитавшую свой труд кузину.

***

После уроков биологии мир становится чуточку сложнее. Комацу заговорщицки улыбается. Когда на следующий год весь класс, невзирая на пол, оказывается в кулинарном кабинете, выбор профессии становится чуточку ближе.