Крылья Ангела(Эрик)

       Если, меня спросят, что самое страшное я видел в своей жизни, то, видимо, ответ будет таков — тьму в своей душе. Эту тьму я узрел лишь во время поцелуя моего Ангела, моей Кристин. Стоя по колено в ледяной воде, ощущая, как нежные уста прижимаются к моим. Я осознавал — я и впрямь мерзкое существо, которое не достойно даже права на существование. Мне было так страшно, я боялся за нежную, чистую душу, которая коснулась меня. Я возненавидел себя. Если бы не страх перед смертью, то распрощался с жизнью в сей же день. Но я оказался еще и трусом. Не смог освободить землю от своего присутствия.       По прошествии времени я не жалею, что не свел счеты с жизнью.       После ухода Кристин я плохо помню события. Все было словно во мраке. Благодаря Нетти, я все же как-то существовал. Пять долгих лет в заточении по собственной воле. Только из-за Антуанетты Жири я не издох, как бродячий пес. Все это время она с завидным упрямством пыталась вытащить меня из мрака. Я же цеплялся за него всей своей темной душонкой.       Нетти была честным человеком и сберегла, умудрившись даже приумножить, те деньги, что я ей отдавал на хранение, в бытность свою Призраком Оперы. Поэтому именно на ней лежали все расходы на мою жизнь. Благодаря затворническому образу жизни, этих расходов было ничтожно мало.       Время шло, а я все не мог забыть своего Ангела. Ее светлый образ словно высечен в моей памяти самым острым воспоминанием — она стоит передо мной и вкладывает в мою открытую ладонь кольцо. А я все еще не верю, что это конец мечте, любви и жизни. Как же отвратителен и жалок я был в тот миг для нее!       Осень 1889 года выдалась на редкость теплой. Но этот дар природы абсолютно не радовал меня. Мне было все равно. Дом, в котором я жил, был комфортным и достаточно просторным. Но, видимо, я был никудышный хозяин, ибо, часто забывшись, в приступе ярости на свою жизнь, начинал крушить все, что попадалось под руку. Поэтому мое жилище могло превратиться в скором времени в руины.       Мой дух был практически сломлен, я махнул на себя рукой окончательно. Мысленно я уже попрощался с жизнью. Сколько я не принимал пищу? Около недели точно. Ну что ж, осталось подождать, когда голод и жажда вырвут меня из лап моей никчемной жизни.       Видимо, без чувств я был довольно продолжительное время, потому что из обморока меня вырвал запах нюхательных солей. Затем была приятная купель, все это сопровождалось звоном в ушах. Словно издалека стал доносится голос Антуанетты. А потом… о Господи, не может быть — к голосу Нетти присоединился и голосок моего Ангела. Я решил, что свихнулся окончательно. Мой рассудок и мое тело были настолько слабы, что в реальность происходящего просто невозможно было поверить.       Я, все еще пребывая в прострации, как в тумане, выпил бульон. И лишь после этого, мой взгляд прояснился — я лежал в чистой постели, в моем ссохшемся желудке плескалась первая еда за много дней. А напротив… нет, это галлюцинации… Кристин! — К-Кристин, что ты здесь делаешь? — прокаркал я. От звука собственного голоса я, видимо, поморщился как от боли. — Возвращаю тебе крылья, Ангел, — и легкое касание к моим холодным губам. Что она делает? Это же я, чудовище, жалкая тварь из глубин! Осознание происходящего стало последней каплей — из моих глаз полились слезы. Мгновенно я оказался в объятиях. Кристин тихо шептала нежные утешения, обещая остаться со мной. Она что? Собирается жить здесь? Она же видит сейчас, как я жалок и омерзителен. Я вырвался из ее рук и, закрывая лицо ладонями, попросил моего Ангела уйти.       Но произошло нечто невообразимое — она осталась! Она осталась и охраняла мой сон. Сквозь состояние между сном и явью, я почувствовал, как покрывают поцелуями мое изуродованное лицо, тонкие пальчики перебирают волосы. Это было лучшее, что случилось со мной за последние тридцать семь лет моей жизни. Я вспомнил, что неделю назад мне исполнилось как раз тридцать семь.       Утро не развеяло мою сказку — Кристин была около меня, когда я открыл глаза. — Доброе утро, Эрик! — весело прощебетала она, попутно наклоняясь и целуя меня в губы.       Я боялся, что одним неосторожным движением или взглядом разрушу то, что сейчас пыталось родиться. Что-то прекрасное и невероятное, то, что не смогло прорости тогда, в подвале Оперы.       И все же было то, что следует прояснить прямо сейчас. Пока я не привык душой и не прирос кожей к тому прекрасному, что произошло за последние сутки. — Зачем ты вернулась, Кристин? — спросил я. Этот вопрос волновал меня с той секунды, как я услышал ее голос в этом доме. — Я так захотела. Это все, о чем я мечтала последние пять лет.       Бред! Вместо того, чтобы мечтать, просто надо было вернуться. Мечтала, хотела… — И это все? Почему же не вернулась пять лет назад? — я старался скрыть свою ярость. — Я дала слово виконту, ты забыл? Он освободил меня от обещания, и я теперь свободна. И… вот я здесь… — почти шепотом закончила девушка.       Свободна? Она ушла от этого молокососа? Или же… нет! Этот ублюдок использовал и бросил мою Кристин!       Я правильно все понял. Но нужно, чтобы Кристин сама это признала.       В любом случае, она свободна — как от виконта, так и от меня. Я ей так и сказал. А она… она умоляла не прогонять ее. Я буду рядом, Кристин, стоит тебе лишь захотеть.       Мне было сложно и легко одновременно. Кристин взялась меня выхаживать с такой самоотдачей, что вся моя неуверенность в «завтра» рушилась, как карточный домик. Ее веселый, чистый голосок разносился по всему дому, часто ускоряя мое сердцебиение, и при этом на моем изуродованном лице появлялась непроизвольная улыбка.       Первые несколько дней с нами оставалась Антуанетта. Она так же, с поражающей меня самоотверженностью, наводила чистоту, готовила вкуснейшую, легкую еду. От такой заботы моя душа словно взлетала ввысь. Та ледяная корка, которой взялось мое сердце, постепенно таяла.       Каждое утро в мою комнату впархивала Кристин и помогала мне с утренним туалетом. Мне же было так легко на сердце, что иногда я ее поддразнивал тем, что вроде стесняюсь при ней переодеваться. Моя кроха смотрела на мое «строгое » лицо и, еще больше смутившись, выдавливала из себя: — Но, Эрик, я же тебя видела, когда мыла в первый день, чего тут такого, не понимаю? — и, зардевшись очаровательным румянцем, выскакивала за дверь. Мне же с трудом удавалось сохранить серьезный вид. Я видел, что она и вправду чувствует ко мне нечто большее, нежели просто привязанность или жалость. Мне главное в этот раз не испортить все. Нужно немного подождать. И я ждал. Я привык ждать. Уверен, я нужен ей как мужчина. Но она должна сама это осознать. Больше никаких манипуляций и шантажа. Все будет. Я дождусь ее, хотя это ох как нелегко.       Дни проходили в легкой атмосфере покоя и… наверное, уже любви. Ибо те знаки внимания, что мне выказывала Кристин, были ни чем иным, как проявлением тех чувств, о которых я мечтал все эти годы. Иногда за обедом, сидя напротив меня, девушка, словно невзначай, касалась моих пальцев, передавая хлеб или столовый прибор. Ее щечки покрывались нежным румянцем, дыхание учащалось, а глаза… я с ума сходил от того огня, которым пылали ее глаза. Сдерживаться и не подавать вид, что я все замечаю и понимаю, было все труднее.       Однажды, примерно недели через три после появления Кристин, я самонадеянно решил, что достаточно окреп для физического труда. За время что я «отсутствовал», мое жилье пришло в довольно плачевный вид. А сад стал просто непролазными джунглями из сорняков. Именно с ними я решил расправиться в первую очередь. Поэтому, после завтрака, заботливо приготовленного моим Ангелом, я облачился в старенькие рубаху и штаны (когда-то концертные, от костюма Дон Жуана)и прошествовал к хозяйственным пристройкам на задний двор. Инвентарь оказался в порядке, мотыга и топор были почти новыми. Так что, я приступил к работе, полный энтузиазма. Примерно через пару часов работы на свежем воздухе, почувствовал легкую слабость, но не придал ей должного значения. И был тут же наказан за свою беспечность — банально упал в обморок.       Пришел в себя от того, что мое лицо обтирали мокрой тканью. — Эрик, ну разве так можно? Ты едва оправился и начал набирать вес! Хотя бы еще недельку побездельничай. Вот неугомонная душа. Кристин сидела на земле, моя голова лежала у нее на коленках и, клянусь Богом, о лучшей подушке я не мог и мечтать. Ее мягкий голос действовал как молитва на мою мятежную душу. А нежные прикосновения маленьких пальчиков способны залечить любую хворь. — Кристин, ну не сердись, обещаю, что буду только за роялем трудиться, — я пытался отшучиваться, но Кристин была не настроена на шутки.