Охранники на посту не дремлют

Жизнь у Антона была хорошая. Университет он с горем пополам закончил пару лет назад, в основном прослонявшись все пять лет на многочисленных подработках и развлечениях, приходя в универ с гордо поднятой головой только в дни сессии, чтобы получить пинок под зад от суровой реальности — «В смысле я на четвертом курсе, а выучил за третий?!» — и преподавателей — «Ой, иди уже отсюда, Шастун, с тобой так тяжело, что у меня уже грыжа.» Потом в его жизни приключилась озорная дамочка по имени Ирка, что пришла работать секретаршей директора того питейного заведения, где мыл полы Антон, попутно обдирая бармена на выпивку, пока тот не видел, но приключение не продлилось долго — Ирка по-английски ушуршала с директором на Дубаи, оставив бедного Антона с разбитым сердцем и без работы. Тогда, вспомнив беззаботные школьные года, когда он занимался дзюдо на секции у полноватого школьного физрука, Антон потренировался чуть-чуть, размял почти исчезнувшие с дрищавого тела мышцы, да пошел в магазин детских товаров «Колокольчик» по объявлению — охранником работать. Месяцы шли, «Колокольчик» закрыли за неуплату аренды, а здание торговых рядов выкупила и перестроила под стандартный супермаркет компания «Ашан», предложив уже отчаявшемуся в этой чертовке судьбе Антону все ту же работу, все на том же стуле у входа. Так что Шастун, в чьи планы детства не входило работать охранником в гипермаркете, в магазинах сети которого он подворовывал конфетки, будучи еще зеленым шкетом, влез в стандартную форму охранника — ну, как влез, поместился, так скажем, с запасом, еще на три таких же Антона, — повесил на пояс рацию и вышел на новое рабочее место. С тех пор полтора года Шастунишка и был охранником в этом прославленном гипермаркете. Чего он только не натерпелся за эти восемнадцать долгих месяцев: то какая-то непутевая мамаша оставила пятилетнего сына в книжном отделе, а сама пошла закупаться, да так и ушла — с полной тележкой всякой мелочевки, зато без сына, а Антон потом сидел с мальчонкой, прелести жизни обсуждал, пока та не опомнилась; то мужик, который на вид не просыхал года эдак с девяноста пятого, устроил скандал с замужней парочкой за последнюю бутылку «Шато Марго», на кою у него невесть откуда нашлись сбережения, видимо, прилежно сдавал стеклотару, а Антона, который подошел разбираться, с такой силой впечатал в стеллаж, что разбил алкоголя и костей бедного охранника на двадцать восемь с половиной пособий по безработице; то поначалу мирно выглядящие подростки устроили настоящую войнушку между стеллажей, используя в качестве оружия детские автоматы из отдела игрушек, и тогда еще хромающему после инцидента с алкоголиком Антону пришлось через боль догонять и разнимать расшелупенившуюся молодежь. Но что бы кто ни говорил, а работу свою Антон любил, берег. Даже после первых «производственных травм» не уволился, хотя работодатель — миловидная, хотя уже немолодая женщина с идеальным пучком на голове, который всегда заставлял Шастуна подозревать девушек в инопланетном происхождении, потому что, ну, как они создают такое на своей голове своими же руками, что даже ни один волосок не торчит? — после всех нервотрепок от посетителей, что не воспринимали задохлика охранника всерьез, предлагала парню перевести его мешки на склад разгружать под ту же ставку, потому что приглянулся ей этот открытый миру юнец, но тот оказался принципиальной сучкой и решил, что будет смотреть неприятностям в лицо и стоять до конца на своем бессменном посту. Так и случилось, что Антону было двадцать шесть, все его сверстники превратились в груду мышц с глазками посередине, а в нем мышц было, как в колбасе за сорок три рубля из этого гипермаркета мяса; в сентябре его племянница семнадцати годков от роду слегла в роддом за двойней, у каждого из его братьев дома сидел персональный петух со сбитым на два часа ночи будильником в лице одного- или двухлетнего ребенка, а он работал охранником в «Ашане» и у него не было ни девушки, ни желания таковую иметь. Зато у него хотя бы была своя однушка на окраине этого прекрасного города Воронежа — что равносильно подвалу где-нибудь в деревенском домике в Подмосковье, — в отличие от этих горе-родителей, и каждый день деньги в кармане, также в отличие от горе-родителей, так что своей жизнью Антон был доволен вдоль и поперек. Единственное, чего, возможно, не хватало Антону, это любви и ласки, но не такой, что ночью вы сношаетесь, как кролики, а днем — будто незнакомые друг другу люди, нет, Антону хотелось не секса — ну, нет, секса ему, конечно, тоже хотелось, как и любому другому нормальному парню, — а того, о чем поют в песнях и пишут на заборах. Искренней и долгой любви хотелось Антоше, хотя головой он понимал, что где он в России найдет себе искреннюю и долгую любовь, будучи на — с недавних пор, после той неудачной встречи с проституткой в клубе — девяносто восемь целых и шестьдесят четыре сотых процента геем, но вот члену и заднице такую простую печальную истину о неудачном топографическом положении их обладателя не объяснишь. Вот вы спросите, откуда такие точные цифры? А просто Антон родился идиотом и не мог сидеть на месте, если в статистике внезапно появится целое число, ведь «в статистиках так не бывает, обязательно должна быть погрешность!». Собственно, за вот эту претензию к преподавателям теоретических дисциплин его и перли с лекций в универе, потому что кого не выбесит, если студент, который пропускал почти все предыдущие пары под предлогами от смерти домашнего хомяка в пучине пылесоса до опухоли слюнных желез, внезапно припрется на лекцию и начнет качать права да доказывать, что, видите ли, статистику нельзя округлять, иначе вы пренебрегаете сотнями, а то и тысячами случаев? И это утро понедельника не приносило ничего нового: Антон все еще хотел любви и был идиотом с дурацким чувством юмора. Было ли это плюсом? Нет, но и минусом определенно не было, потому что идиот идиотом, а какое-никакое чувство юмора имел, что на его работе играло главную роль. Ведь не отвечать же претензией каждому недоверчивому посетителю, который не верил, что вот этот неуклюжий дылда-задохлик был охранником, верно? Гораздо проще отшутиться и развеять обстановку, чем вступать в перепалку, на пару десятков таких перепалок никаких нервов не хватит. Антон абсолютно спокойно просидел первый час после открытия гипермаркета на своем излюбленном стуле у входа, улыбаясь каждому покупателю, но где-то около девяти его вызвали в складские помещения, так что парень кивнул мужчине в другом конце коридора, что тому предстоит отстаивать честь этого магазина быть неограбленным в одиночку ближайшие минут десять, пока Антон сгоняет туда-сюда. Звали второго охранника Дима, был он приземленный мужичок средних лет — не высоченный и не дрищ, с этим ему повезло, — которому все охотно верили, что он почетно-уважаемый охранник сего заведения, хотя его взгляд просто генетически был хитрым, благодарите греческие корни. Честно, Антон не понимал сего предвзятого отношения к четырехглазому, неужели молодой парень в расцвете сил двадцати шести лет отроду с героически поднятой головой в жесте готовности каждую секунду встать на стражу падающей банки сардин в этом магазине был меньше похож на того, кого стоит больше уважать из них двоих, по сравнению с низковатым очкариком почти без волос? Собственно, именно эти мысли крутились в голове у Шастуна, пока он шел в дальний конец магазина в кухню, ибо склад находился чуть дальше по проходу. Как оказалось спустя пару минут, грузчики потеряли целых четыре ящика с колбасой, которые поставили только вчера с небезызвестного «Мираторга» и которые были нужны поварам под чутким руководством полноватой дамы азиатской наружности, чье имя Антон так и не запомнил, потому что, судя по всему, эти дамы менялись раз в месяц-два, но выглядели одинаково, для приготовления оливье. Мигом сложив два и два, Шастун отвесил каждому из трех грузчиков смачного щелбана, провел через два прохода и ткнул носом в коробки с поставками колбасы, а знал Антон, где эти самые коробки находятся, лишь потому, что вчера показывал этим же непутевым грузчикам, куда их ставить. — Памяти у вас, как у рыбок, — буркнул под нос парень и широким шагом, благо длинные ноги позволяли, удалился обратно в торговый зал, где почти сразу же его остановила женщина лет тридцати, стоящая у прилавка с собачьей едой. — Здравствуйте, а посоветуйте, что взять собаке? Она у нас свинину почему-то не ест, но я где-то вычитала, что им важно свиное мясо, и… — полился поток нескончаемых слов изо рта женщины, знавал Антон таких, потому лишь поднял руку в затыкающем жесте. Одного Антон не понимал в своей жизни: да, у его куртки на груди и спине нашивки с логотипом «Ашана», но она же видит, что он не в фирменной красной футболке и зеленой кепочке, ну не слепая же, чтобы не отличить форму охранника от обычной одежды и не увидеть на бейдже черным по белому «ох-ран-ник». — Я не консультант, дорогуша, я не знаю, что лучше для Вашей собаки, — преувеличенно спокойно ответил ей Антон и сдержанно улыбнулся, всем своим видом показывая, что ему плевать на этот разговор. Потому что ему не хотелось общаться с людьми, неспособными отличить консультанта от охранника, охранника, черт возьми. — А собака Ваша — мусульманин, поздравляю. Напоследок отсалютовав застывшей в культурном шоке дамочке, Антон развернулся на каблуках и пошагал к своему законному месту напротив второй кассы, когда его взгляд уловил еще одну женщину, но уже в отделе детского питания, которая, ни капельки не скрываясь, пихала себе за пазуху огромную банку смеси. Первое: Шастун был необычайно удивлен тому факту, что в ее декольте еще хватало места не только на ужасно огромную грудь — соответствующе комплекции, так сказать, — но и на цилиндрическую банку какого-то «Нутрилона». Хотя, раз она его туда впихивала, прилагая все найденные в ручищах размером с три ляжки Антона силы, не совсем хватало. Второе: о да, Антону сегодня поразительно везло на некомпетентных дамочек за сорок. — Хей, хей, дамочка! — позвал он, прилагая все усилия, чтобы сделать голос как можно более грозным. — Руки за голову, Нутрилон на свободу! — прикрикнул Антон и вставил вперед руку, ускоряя шаг и подходя к порядком ошарашенной похитительнице детских смесей, которая от испуга и неожиданности аж уронила бедный многострадальный «Нутрилон» на пол, и, вероятно, строила в голове планы, как будет давить на жалость грозному дяде-охраннику, но, обернувшись, она заметно подрасслабилась, видимо, думая, что перед щуплым задохликом не нужно выкобениваться. А зря, в Антоне было столько праведной справедливости, что во имя нее он бы уложил трех огромных телохранителей какой-нибудь Дженнифер Лопез. Шастун только успел открыть рот, чтобы спросить что-нибудь наподобие «Подворовываем посреди бела дня, как не стыдно?», но женщина опередила его, и вот ее манера извергать из себя сто слов в секунду напомнила Антону предыдущую дамочку из стеллажа с собачьей едой. — Боже, извините меня грешную, у меня дома трое детей, я едва свожу концы с концами… — пыталась оправдаться дама, и, знаете, главное слово: «пыталась». Очень плохо пыталась. — Работаете в брачном агентстве для геев, что ли? — перебил ее Шастун, вводя в ступор. Верно, Антону нельзя заговаривать зубы, он сам заговорит их так, что потом никакой стоматолог не спасет. — Милая моя, воровать — плохо, сколько бы там детишек у вас не было. Антон хотел бы сказать еще что-то, но тут на его плечо легла чья-то тяжелая рука. За то мгновение, что юноша оборачивался, он уже успел попытать счастье вспомнить хоть пару строчек из «Отче наш», почему-то решив, что ему на голову свалился рекламный баннер зеленого горошка за 36 рублей, и это смерть за ним пришла, а также воспеть совсем не благочестивые оды небесам, проклиная их за этот день, когда каждому посетителю было нужно что-то от консультанта, за которого они каким-то хером принимали охранника в лице самого Антона. Но за его спиной стоял лишь обычный мужчина, для описания которого Шастун бы выбрал «харизматичный голубоглазый брюнет» — алло, маленькие девочки-фикрайтеры, заказывали? — и пока Антон облегченно выдыхал, борясь с желанием приложить руку к сердцу и упасть на колени в радостях, благодаря все те же небеса, что он был все еще жив, дамочка поняла, что ее тут больше никто не держал, предусмотрительно задвинула все улики в виде пострадавшей банки «Нутрилона» под стеллаж ногой и благополучно устремилась в отдел с колбасой, дескать, никто ничего не видел. Неловкое молчание продлилось еще какую-то секунду, пока мужчина не убрал руку с плеча Антона — не поверите, но ему для того, чтобы туда ее положить, почти пришлось встать на носочки — и не метнул взгляд на бейджик, смущенно уточняя: — Антон?.. Охранник? — во-первых, спасибо, слава Сатане, черт подери, что не принял Антона за консультанта, а то у него уже развился нервный тик на этой почве; а во-вторых, вы издеваетесь, что ли, на бейдже же написано «Охранник», Шастун что, черный что ли, что ему не верят? — Нет, Магдалена Андреевна, мне сто сорок восемь лет и три месяца, пришла сюда работать флористом-консультантом, приятно познакомиться, — его голос был настолько пропитан сарказмом, что создавалось ощущение, будто при его создании Бог спустил в него целую фуру саркастичности и тупых комментариев; но при этом Антон говорил преувеличенно дружелюбно, протянул руку, якобы рукопожатие после знакомства, но тут же убрал назад и, сменив тон на более уставший и раздраженный, без единого промедления продолжил, — конечно я охранник, почему никто не верит с первого раза?! Застыв от необычной для среднестатистического человека манеры речи Антона, мужчина смотрел прямо в глаза охраннику, а его брови непроизвольно медленно ползли вверх, как и показатель ненависти к этому миру внутри Шастуна, потому что, черт, почему такие привлекательные мужики всегда либо тупые, либо натуралы… А да какое «либо», они всегда натуралы. Судьба, почему, а? Почему Антону нельзя было дать хоть один, хоть крохотный кусочек хорошей, прекрасной, светлой гейской любви, ну? — Потому что ты выглядишь, как сбежавший с костюмированной вечеринки одиннадцатиклассник-переросток, — честно ответил мужчина и вытянул шею, чтобы посмотреть за спину Антона, как будто увидел там что-то, но тут же с разочарованным видом встал ровно. И прежде, чем возмущенный данным заявлением Шастун выдал что-либо дико несвязное и смешное, но при этом ужасно гневное, посетитель продолжил. — У меня к тебе просьба. Ладно, Антон пропустил момент, когда они перешли на «ты», в конце концов, он же уважаемый охранник сего заведения, но наплевал на этот факт с высокой елки, ведь перед ним стоял чертов Аполлон — только без золотых кудрей и, давайте на чистоту, безумно гейской тоги — и что-то от него хотел. Слава Богам, не просил помочь с выбором станка для бритья, и то хорошо. А такие индивиды встречались в этом небезызвестном «Ашане», Серега — бывший консультант, который ради сохранения нервов от разъяренных бабулек и дамочек, составляющий основной контингент посетителей этого магазина, перевелся в повара и теперь строгал селедку для салатов, — рассказывал немало про них. Поговаривали даже, что однажды Матвиенко столкнулся с самим Сатаной. Звали его не Люцифер и не Вольтемар, а гораздо более приземленно — Виолетта Михайловна, и был у Сатаны внучатый племянник Святозар. Не повезло Сергею выйти на смену в тот день, потому что уже на второй минуте работы магазина внутрь вбежала бабка на вид такая дряхлая, как будто вставала из могилы раз восемь, таща за руку мальчика лет пяти в комбинезончике размера на три меньше положенного с зареванным лицом и какой-то грязью на ладошках. Поначалу ни Дима, чья смена была в тот день, ни Серега, который раскладывал пачки чипсов на стеллаж прямо напротив входа, не обратили внимания на странную парочку, потому что, поверьте на слово, какие только личности не захаживали сюда, но потом половина стойки с мармеладом оказалась в карманах комбинезончика и сумке бабули, отдел с детскими игрушками был благополучно разгромлен, девушка за витриной со свежей рыбой была неоднократно обозвана бесплодной ведьмой и услышала половину ныне существующих молитв, а сам Матвиенко, что пошел разобраться в скандале Виолетты Михайловны Богайчук с заведующей кухней, был проклят до неведомо какого колена и осознал жизнь настолько, что никогда и никому не рассказывал подробностей того уже ставшего легендой случая, посему никто точно не знал, что случилось между бедным Сергеем и Святозарчиком, а уж то, что наговорила мужчине его невероятная бабушка, было покрыто мраком тайны. — Да, конечно, чем могу помочь?.. — Антон замялся, ибо не знал имени сего прекрасного покупателя. — Арсений, — подсказал мужчина, и Шастун в тот момент благодарно кивнул, ведь не все понимали его с полуслова и подсказывали нужное, избегая неловких ситуаций, как, например, когда Антон забыл слово «целлофан», а Позов десять минут перечислял ему виды упаковок для новогодних подарков, ибо «Да черт с тобой, Дима! Ну в него еще продукты кладут, блин, заворачивают иногда!», да, Антон имел безграничный талант объяснять свои мысли. — Приятно познакомиться, — чисто инстинктивно протянув руку, Антон уже в следующее мгновение успел пожалеть об этом, потому что в обязанности охранника не входило знакомиться с особо привлекательными посетителями… — Так в чем проблема? — Я дочку потерял где-то тут, —…у которых были дети. — Оу, — многозначительно протянул Шастун и прикусил губу, кивая головой, словно китайский болванчик на блошином рынке. Вот так всегда — судьба давала ему как-то шанс, а потом словно выходила из роли добросердечной дамочки, злобно гоготала и орала ему в лицо «Ха! Поверил?!», отвешивая смачный подпердальник ногой и сбрасывая бедного Шастунишку в пучину разочарования. — Давай я помогу тебе найти ее. В ответ на эту реплику Арсений так прекрасно улыбнулся, что в радужно-гейской груди бедного Антошеньки все перевернулось, да так, что даже сердце отбивало свой ритм где-то справа. Ну или Шастун был просто дурак, и это было лево, а может, он недоучил биологию в пятом классе. — Я как бы у тебя это и просил, — Арсений легко усмехнулся, а Антона бросило в краску, потому что, кажется, рядом с красивыми мужчинами он терял способность адекватно воспринимать реальность. — Я знаю, — бормотнул он и засунул подрагивающие от напряжения руки в карманы форменной куртки, нащупывая в левом «Аленку», которую ему вчера подарила девчонка лет четырнадцати, что ходила в этот «Ашан» едва ли не каждый день попялиться на Антона, и протягивая ее Арсению. — Шоколадку? — А давай, — вздохнул неудачливый папашка и принял угощение из рук Антона, случайно задевая его пальцы своими и вроде даже не обратив на это внимания, вот только в сердце Шастуна от этого короткого прикосновения словно закоротило ток. «Что ж ты со мной, Арсений, делаешь», — пронеслось в голове юноши, но не подал вида, что его распирало внутри на атомы от голубизны глаз Арсения. — Подворовываешь шоколадки на месте работы? — предположил мужчина, раскрыв шоколадку и надкусив ее, и все время оглядывался по сторонам в надежде заметить привычное глазу платьице дочки, и Антон возмутился бы за такое оскорбительное мнение о себе, если бы не промышлял пару-тройку лет назад этим еще в баре, когда тосковал по Ирке и запивал горе украденным у бармена коньячком или виски. Позже Шастун, конечно, осознал, что обманывал сам себя все это время, и не нужна ему была никакая Ирка, а использовал он ее только как предлог выпить, но тогда ему было всего двадцать три, он был еще совсем «зеленый», и всех остальных цветов радуги в нем не было. Так что вместо какого-либо возмущения Антон лишь помотал головой, тоже выискивая взглядом одинокого ребенка среди многочисленных проходов и коридоров гипермаркета, пока они продвигались куда-то в сторону отдела хлебобулочных изделий. — Сам себе купил и так легко незнакомцев угощаешь? — Дак ты же мне вроде как бы и не незнакомец больше, имя же я твое знаю, — пожал плечами Антон и, вроде как, заметил маленькую девочку в конце коридора, но, присмотревшись, он понял, что это был манекен из отдела детской одежды. — А шоколадку девочка одна вчера подарила, видите ли, нравлюсь я ей. Обернувшись, Шастун увидел на мгновение, как в глубине зрачков Арсения проскользнуло некое понимание и что-то такое, чего Антон не смог определить. Любой человек со стороны, конечно, сказал бы Антону, что он придурок и это была ревность, но все знают, что любовь ослепляет человека. И влюбленность тоже. Да и симпатия, все это — такие вот дьяволы, которые оставляют человека полностью нормальным и адекватным ровно до того момента, как дело начинает касаться объекта симпатии/влюбленности/любви (нужное подчеркнуть), и вот тогда человек перестает осознавать очевидное, видеть лежащее на поверхности и понимать простые вещи. Откуда ревность, спросите вы? А вот такая вот ситуация случилась, что Арсений, кого нелегкая занесла под венец в двадцать три года от роду по залету за девчонку, с которой он был знаком от силы три месяца, но все родственники с обеих сторон искренне верили, что это — истинная любовь и пара, да, в двадцать-то лет, оказывается, был чуть менее заинтересован в женщинах, чем ожидала его многочисленная родня, о чем как-то догадалась его новоиспеченная жена и мать его ребенка — интересно, как она это сделала, у Арсения всего лишь не было желания спать с ней, и он всего лишь изменил ей с ее же любовником в отместку, — и бросила их с дочерью, уехав с каким-то новым «папиком» в Москву. Насколько Арсений знал, там он ее, как говорится, поматросил и бросил, но это уже другая история. Да, концентрация геев на один квадратный метр общественной территории России превышена, но вы вообще в жанры заглядывали? — А она тебе? — как бы невзначай спросил Арсений и закинул остаток шоколадки себе в рот, чуть запачкав уголок губ, о чем ему тут же намекнул Антон, указав пальцем на уголок своего рта. — Ну, для начала, ей четырнадцать, и она заходит сюда, только чтобы на меня поглазеть, но… — произнес первую часть придуманной секунду назад фразы Шастун и сразу же умолк, думая о том, стоило ли продолжать. — Но?.. — спустя пару секунд протянул Арсений, как бы подначивая Антона продолжить говорить, и в его глазах читался неподдельный интерес, чего это там Шастун недоговаривал. — Но она меня совсем не привлекает, быть может, в какой-то степени, потому что она девочка? — больше с вопросительной интонацией пробормотал юноша и осознал, что за этим ничего, по сути, не значащим — что значит, не значащим, ладошки Антона вспотели так сильно, что с них буквально капало, — разговором они дошли до конца торгового зала и подошли к кассам, а ребенок так и не отыскался, так что теперь им придется возвращаться обратно к другой стороне магазина. Обычно Шастун никому не говорил о своей ориентации вот так просто, да что уж там, он об этом предпочитал не распространяться вообще, и из его знакомых о такой детали в жизни Антона знал только Серега Матвиенко, да и тот потому, что один раз Шастун в ночную смену, находясь, как он думал, в полном одиночестве, от скуки и недотраха вызвонил себе мальчика из агенства сексуальных услуг и почти оприходовал прямо на магазинной кухне, а Серега забыл там свой телефон и вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть начало весьма неприятного процесса, заорать благим матом и потом еще три месяца не хотеть смотреть Антону в глаза после такого. А вот Арсений интересовал юношу в любовном и сексуальном плане — ух-х, пресвятая табуретка, вы его задницу вообще видели, это же квинтэссенция секса в чистом виде, — даже пусть и спустя каких-то там пять минут с момента знакомства, так что Антону была интересна реакция мужчины на эти слова. В конце концов, всегда можно сказать, что это была шутка, верно? — Ты достаточно легко признался в этом первому встречному, Антох, как ты еще жив-то? — неожиданно для Шастуна рассмеялся Арсений и потрепал его по голове, для чего мужчине пришлось пройти пару шагов на цыпочках. — Я обычно не треплюсь об этом на каждом углу, знаешь ли, — смущенно потупив взгляд, буркнул Антон и постарался незаметно облизать пересохшие от волнения губы. — И вообще, я же сказал, что может быть. Я еще ничего не признавал. В ответ на это Попов усмехнулся, но его лицо тут же приобрело другое выражение, и он начал всматриваться куда-то вдаль. Секунду поразмышляв, Антон понял, что тот, судя по всему, увидел дочку, и Шастун уже расстроился, ведь такой прекрасный собеседник сейчас его бросит, в такой-то момент, но Арсений лишь разочарованно вздохнул и чуть ускорил шаг. — Не моя, — пояснил он и горько усмехнулся. — А ты-то уже не маленький мальчик, а сам все «может быть» да «может быть». Не думаешь, что пора уже определяться, м? — на лице Арсения вновь появилась улыбка, что не могло не радовать Шастуна, но, знаете, лучше бы мужчина обошелся без таких вопросов. Вероятно, смущение и неловкость отразились где-то на лице Антона, а может, у него это и так на лбу было написано, потому что Попов усмехнулся и каким-то успокаивающим тоном добавил: — Да не бойся ты так, я же не заставляю тебя прямо сейчас прокричать на всю Читу «Я — ГЕЙ!», так ведь? Брови Антона медленно ползли наверх с каждым словом Арсения, а в глазах читалось чистейшее непонимание. Неужели Попов искренне считал, что Антон сейчас пожмет плечами и выдаст: «Да, знаешь, я убежденный гомосексуал, хожу на гей-парады, сосу члены и трахаюсь с каждым встречным мужиком», и вообще… —…Но мы же в Воронеже, — будучи сбитым с толку, пробормотал Шастун, будто пропустив всю остальную часть реплики Арсения, которая несла весь основной смысл. — Россия, она и в Забайкалье Россия, — похлопал юношу по плечу Попов и издал звук, который в книгах обычно записывают, как «хм». Антон вообще никак не мог еще с детства понять, в чем глубинный смысл сочетания букв «х» и «м», что это за странная аббревиатура, так что где-то в его старых детских вещах еще можно было найти листок, исписанный странными словосочетаниями вроде «хмурый монгол», «хворь мухомора» или «холодно моржу», но не спешите считать его сумасшедшим, он просто искал смысл. Не жизни, но чего-то вроде. — Да ладно, что ты пристал ко мне со своими гейскими вопросами?! — наигранно возмутился Шастун, потому что его хрупкое сердечко уже не выдерживало намеков и издевок от Арсения. Такого прекрасного, милого, великолепного, с чувством юмора, красивого, шикарного, бесподобного, сексуального, — ты не словарь с комплиментами, Шастун! — вероятно женатого и с ребенком Арсения. — А может мне просто интересно? — развел руки в стороны мужчина и посмотрел Антону прямо в глаза, из-за чего тот покраснел до кончиков ушей. — А с чего бы это тебе было интересно такое, м? — скрестив руки на груди и приподняв бровь, спросил Антон и, судя по неловкой паузе и растерянности в глазах Арсения, он попал в точку. Пока они стояли уже у витрин с готовыми салатами — да, за разговорами они прошли весь «Ашан» по кругу, но дочку Попова не нашли, потому что, вы вообще представляете, как сложно искать на огромном пространстве постоянно перемещающийся объект пяти лет от роду? — не двигаясь, Шастун заметил, что Арсений посмотрел на часы и в сторону выхода уже пятый раз за две минуты, из чего юноша сделал вывод, что мужчина куда-то опаздывал. Но сначала Антон просто проследил за взглядом Попова и уткнулся глазами в стоящего по центру кассового ряда Димку, что смотрел на него с каким-то презрением и непониманием, дескать, я тут работаю, а ты с красивыми мужиками по залу шляешься, что за беспредел. Вкупе с догадкой о том, что Арсению нужно спешить, тот факт, что Дима и так, и так вставит ему по первое число за отлынивание, стал безоговорочной причиной того, что Шастуну нужно было прекращать рассусоливать гейские сопли и, наконец, помочь Попову да отпустить его на все четыре стороны, раз он опаздывал. — Слушай, Арс, мне конечно нравится проводить с тобой время и все такое, — смущенно опустив взгляд в пол и сжимая в пальцах ткань карманов изнутри, начал бормотать Антон даже как-то против своей воли, — но если ты опаздываешь, ну или очень сильно, прямо до безумия, волнуешься за дочку, то я могу попросить объявить о пропаже по громкой связи. На мгновение воцарилась неловкая и устрашающая для Шастуна тишина, а ведь он так и не поднял голову и не видел реакцию Арсения на его слова и на, черт подери, сокращение имени. Неизвестность пугала, на самом деле. — А что, так можно было? — как-то тихо раздался голос Попова. Антон резко поднял голову, услышав какое-то разочарование в голосе мужчины, и только в тот момент понял, что они стояли непростительно близко. Так, ладно. Дыши, Шастунишка, дыши, и не такие красавчики стояли ближе. Да кому он врал, с ним ближе была только первая девушка в одиннадцатом классе и пара проститутов по вызову, какая речь о красоте? В ответ мужчине Антон лишь медленно кивнул, непроизвольно прикусывая губу, но не отодвигаясь ни на сантиметр. Он буквально чувствовал движения груди Арсения при дыхании. Не то, чтобы Шастун влюблялся с первого взгляда, нет, он в принципе по-настоящему еще ни разу не влюблялся, но если это странное чувство в глубине груди и желание находиться рядом, восхищаться улыбкой и петь дифирамбы глазам — влюбленность с первого взгляда, то да, теперь Антон знал, что это такое. Да, это так легко, быстро и банально, но мы тут не гонимся за драмой, это история о непутевом парне, которому никто не верил, что он охранник, и о мужчине, который потерял ребенка в «Ашане», вы что, ожидали чего-то серьезного? — Тох? Тох, ты слушаешь? — Арсений помахал рукой перед лицом застывшего на месте Антона, который не сводил глаз с его лица и не моргал, пытаясь сделать так, чтобы образ Попова навеки запечатлелся в его мозгу, и Шастун мог мечтать о нем, когда тот уйдет. — Никуда я не опаздываю, Антош, а волноваться о тебе начинаю. Ты в порядке? — Да, да-да, да, — забормотал парень и резко помотал головой, стряхивая наваждение. — А-антоша? — переспросил он, неуверенный, что услышал правильно. — Ну да, а ты что-то против имеешь? — тоже чуть смутился Арсений, поворачиваясь и случайно задевая руку Антона своей. Ой, к черту такие клишированные касания, они скоро из Шастуна сделают сплошной ходячий нервный тик. — Я просто подумал, что… — Что понравился мне? — резко выпалил, не подумав, Антон и практически зажал ладонями рот, но сдержался, глядя широкими от ужаса глазами на удивленного Попова и не веря, что он только что сказал это, нет, только не это, он уже достаточно опозорился. Знаете, единственное, о чем молил Шастун в тот момент, что если он помер бы тогда от стыда или остановки сердца, так быстро оно стучало, чтобы на его могильной плите не писали «Родился придурком — умер от излишней нервозности и неправильных слов в адрес объекта воздыхания». — Ну, почти, — пожал плечами Арсений и умудрился подойти еще ближе, хотя куда ближе? — Я подумал, что моя симпатия взаимна, вот. Антон буквально ощутил, как сердце ушло в пятки. Слышали выражение «язык проглотил»? Так вот, в тот момент Шастун реально как будто проглотил свой язык, ибо не мог вымолвить ни слова, хотя это было и хорошо, потому что первым, что пришло в его голову, был вопрос «Ты чо, педик?», а если Антон спросил бы это, он первым бы побежал вешаться на сосисках. Тут паузу, чья неловкость перевалила уже за все мыслимые и немыслимые пределы, нарушил детский голосок и топот ножек: — Дядя Алсений! — со счастливой улыбкой прокричала маленькая девочка и протянула руки к Попову, который тут же поднял ее на руки и спросил, где она была. Девочка, вроде как, ответила, что играла с ним в прятки и сидела среди кукол, но Антон не слушал, потому что… — Дядя Арсений? — тихо переспросил он и непонимающе глянул на мужчину, который стоял уже в паре шагов от него. — Да, дочка сестры моей, — улыбнулся Попов Шастуну, обнажив ряды идеально ровных зубов, и, подумаешь ли, Антон растаял там в лужицу, все хорошо. Внезапно в его голове все сложилось воедино, потому что ушли вопросы откуда у Арса дочь и с какого черта симпатия к Антону при дочери-то. — Лизок, скажи что-нибудь. — Это тот дядя-охланник, пло котолого ты говолил? — наивно пролепетала Лизонька, заставляя глаза Арсения расшириться от неловкости и ужаса, а рот Антона растянуться в широкой улыбке до ушей. — Ты еще вчела сказал, что он тебе понлавился слазу. — Так, все, нас там твоя мама уже заждалась, пойдем, — под аккомпанемент из дикого смеха Антона и хихиканья девочки, Арсений развернулся и быстрым шагом начал удаляться в сторону касс, тоже не сдерживая улыбку. Когда Антон просмеялся и достаточно успокоился, Арсений дошел почти до середины торгового зала, и Шастуну пришлось сложить ладони рупором и крикнуть, чтобы мужчина услышал: — Я работаю до позднего вечера каждый день кроме четверга! — юноша широко улыбнулся и почувствовал теплоту в сердце, когда Арсений замер, развернулся и крикнул в ответ: — Тогда не усни, пока будешь меня ждать! — даже издалека Шастун видел, как Попов улыбался и что-то сказал Лизе, после чего они оба помахали ему ладошкой. — Охранники на работе не дремлют!