Ликвидация

      Когда дверь бункера выпустила Норна наружу, Всеволод проглотил все слова, которые вертелись у него на языке касательно добровольного замуровывания. Он настежь открыл окно, выдернул из аптечки флакон с нашатырем и сунул Норну под нос. Тот поморщился и отвел от себя пластмассовый тубус.       — Я в порядке.       — Вижу, — коротко отозвался Всеволод, быстро закрывая дверь в комнату. — Посмотрел бы ты на себя со стороны, понял бы все про порядок.       — Дай другую рубашку, — Норн стянул с себя промокшую от крови майку и комком бросил ее в угол с отводом в утилизатор. — Похоже, шить придется.       — Я бы вызвал врачей.       — А ты что, разучился?       Всеволод не стал уточнять, что его куда больше беспокоит кровопотеря друга, чем собственное отсутствие навыков: состояние Норна было взвинченным и злым. Тот молча лег на диван на живот, Всеволод вздохнул и открыл стерильное отделение аптечки с хирургическим шовным материалом. Кроме поверхностного анестетика, других в ящике не было, но что-то подсказало Всеволоду, что его предложение сгонять в аптеку не встретит у Норна никакой поддержки. Он заправил нитку и распылил на операционное поле антисептик.       — Нашел сегодня что-нибудь? — спросил он у друга, чтобы отвлечь его от момента, когда игла воткнется в кожу. — Шаг вперед или на месте?       — Пока не знаю, — Норн даже не обратил внимания на то, что Всеволод сделал первый прокол. — Я все какие-то части вижу, но в целое собрать не могу. Сон стал другим.       — То есть? — насторожился Всеволод, опуская иглу.       Норн покачал головой.       — Не могу объяснить. Сначала я все видел как в тумане, и сам был бесплотной тенью, а сегодня я как будто там вес набрал, могу касаться предметов, рассматривать их в деталях, почти ушиб ногу о переборку. Звучит бредово для сна, правда? Это, конечно, была не боль, но давление — точно. Я такого никогда не видел.       Всеволод задумчиво хмыкнул.       — Во сне всякое бывает, — наконец сказал он, — мозг довольно точно воспроизводит знакомые ощущения, а психосоматика творит чудеса, так что даже синяк ты там мог заработать, это не противоречит современной науке.       — Что такое сон? — вдруг спросил Норн. — Не философски, а вообще? Как у вас наука определяет это?       — Игра нейронов в свободное от работы время, что же еще? А у вас?       — У нас не так, — Норн снова уткнулся носом в сложенные руки. — У нас вот считают, что сон — это свободное плавание сознания по всем существующим вероятностям бытия. Когда человек видит сон, он видит реальный мир. Чем больше человек видят один сон, тем он материальнее и детальнее, а если очень много людей объединят усилия — то они могут даже проснуться там, остаться жить в нем, как жили в этом. Впрочем, это тоже теория.       — Интересная теория, — Всеволод закончил свою работу, налепил поверх шва повязку на пластыре. — Я бы сказал — экзотическая. А теперь давай по делу. Триггер обнаружил?       Норн покачал головой.       — Нет. Обнаружил там кое-что другое.       — Что именно?       — В Медузе Ким некоторое время находился под воздействием гипноза сирены.       Всеволод присвистнул.       — Ты уверен?       — Абсолютно. И эта сирена пела ему приличное время, одному богу известно, что она ему успела напеть и внушить. Помнишь, Элла сказала, что эффект мог не проявиться сразу? Я вот все думаю, а что, если этот сон — запрограммирован? Отложенный эффект?       — То есть? — не понял Всеволод. — На кой черт это кому-то? Хочешь сказать, что тогда, в Медузе, кому-то уже было нужно, чтобы годы спустя Кимка заснул сном Спящей царевны?       — Звучит бредово, — был вынужден признать Норн. — Сам не знаю, зачем спросил. Пришло в голову просто, я не подумал.       — Что именно сирена ему внушала?       — Пока ничего криминального. Но это пока. Я собираюсь вернуться и послушать ее дальше, вдруг проболтается? Мне кажется, она ключевое звено.       — Так может все просто? Может быть, Кимка вернулся туда не потому, что ему там было плохо, а потому, что было хорошо?       Норн вспомнил свое первое погружение и помотал головой.       — Нет, не хорошо. Что-то мы упускаем или не видим. Сейчас отдохну и пойду обратно.       — Не раньше, чем поешь, — раздался голос Элла.       Она внесла в комнату поднос с едой, поставила перед Норном на низенький столик, мельком взглянув на работу мужа. Из закрытой супницы ароматно пахло грибами, салат тоже был вызывающе аппетитным. Норн взял предложенную ему тарелку и механически повозил в ней ложкой.       — Элла, можно тебе задать вопрос про туманности? — спросил он.       — Конечно, — удивленно отозвалась она. — Что ты хочешь знать?       — Об их расцветках. Есть какая-то связь между цветом живых туманностей и их особенностями?       — Некоторые закономерности установлены, — кивнула Элла. — Белые туманности как правило пассивны, не агрессивны, область покрывают небольшую и коммуникацию устанавливают посредством демонстрации образов прямо в мозг. Серые более агрессивны, не любят контакта, а если и идут, то исключительно с корыстными целями — голодны или испытывают потребность в защите. Зеленые самые опасные, это молодые туманности, они экспериментируют в коммуникации и могут наломать дров. Есть еще оранжевые, но они редки, это туманности-философы, контакта с ними почти нет или он спорадичен.       — А голубые? — спросил Норн.       Элла подумала.       — Ты знаешь, — сказала она с сожалением, — я вот сейчас вспоминаю, что ты рассказывал про это облако, с которого все началось, и понимаю, что раньше не сталкивалась с такой расцветкой. Мой единственный контакт с голубой туманностью был на Земле, в космопорте, и окончился плачевно, как ты видел по коммлинку. Ты, Севка, тоже должен его помнить, ты мне тогда еще апельсины в больницу носил.       Всеволод поперхнулся компотом, и даже Норн уронил ложку в тарелку, которую держал на коленях. Они с Всеволодом уставились друг на друга.       — Я идиот, — сдавленно сказал Норн. — Мы с тобой идиоты, Севка! Это обычная туманность делает откат только в памяти, вызывает психосоматические изменения в теле, а голубой туман сопровождает фактическое нарушение целостности мембраны времени. Ты же мне сказал тогда про временные потоки, а я пропустил мимо ушей, а должен был вцепиться в твои слова зубами. Ясно, почему сон так меняется и мои раны не заживают.       — Почему? — не понял Всеволод.       Глаза Норна стали огромными, как две галактики, в которых спиралями вращались звездные системы.       — Это не сон, — прошептал он. — Это временной парадокс, который набирает силу. Прошлое, существующее в настоящем, здесь и сейчас, одностороннее и пересекающее себя. Как этот феномен называется у хроноагентов?       — Бутылка Клейна, — машинально ответил Всеволод.       На некоторое время в комнате наступила тишина. Элла смотрела то на одного, то на другого, потом тихо кашлянула.       — Хроноагентов? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, переспросила она, глядя на мужа.       Норн запоздало прикрыл себе рот ладонью.