Летние ночи

Супруги Уизли были ровесники. Но муж казался моложе и был слабее жены. Они жили под Лондоном, в небольшой усадьбе, приобретенный от преподавании Роном магловедении в Хогвартсе. Дом был окружен прекрасным садом с птичьим двором, китайскими беседками и маленькой оранжереей в самом конце усадьбы. Господин Уизли был кругленький, но высокий человек, в жизнерадости которого можно было не сомневаться. Его жене — тощей, строптивой, вечно недовольной им — так и не удалось сломить добродушия мужа. Она красила волосы и часто читала книги. Её почему-то считали страстной, хоть она никогда не подавала повода для такого мнения. Но её муж со столь многозначительным видом говорил иногда: « Моя жена — молодчина », что это наводило на некоторые предположения. Однако вот уже несколько лет она проявляла Рону подчеркнутую враждебность, была раздражительна и резка, словно её точила давняя досада, которою она не могла поделиться. Это выдавало разлад между супругами. Они еле разговаривали друг с другом, и жена без всякой видимой причины вечно осыпала мужа обидными словами, оскорбительными намеками и колкостями. Он покорялся, сетуя, но не теряя жизнерадости, ибо был наделен неистощимым запасом добродушия, что мирился с этими супружескими дрязгами. Но он все же задавал себе вопрос: что за неведомая ему причина изо дня в день так раздражает Гермиону? Ибо он прекрасно чувствовал, что сердится она неспроста, что к этому есть какой-то скрытый повод, однако столь непостижимо, что оставалось лишь теряться в догадках. Он нередко спрашивал: — Скажи мне, дорогая, чем я тебе не угодил? Я чувствую, что ты от меня что-то скрываешь. Она неизменно отвечала: — Ничего, решительно ничего, но если бы у меня и была какая-нибудь причина для недовольства, тебе бы следовало самому о ней догадаться. Терпеть не могу мужчин, которые ничего не понимают, которые так размякли, что уже ни на что не годны и нуждаются в посторонней помощи, чтобы уразуметь самую пустячную вещь. Он отвечал уныло: — Я отлично понимаю, что ты не хочешь признаться. И отходил, ломая голову над этой тайной. Особенно тяжело ему бывало по ночам, потому что они по-прежнему делили общее ложе, как принято в добропорядочных простых семьях. Не было такой обиды, которой она не причиняла бы ему тогда. Она выжидала минуту, когда они улягутся рядышком, и начинала осыпать его язвительными насмешками. Особенно она упрекала его в том, что он жиреет. — Ты так растолстел, что занимаешь всю кровать. Ты потеешь, словно подогретый кусок сала; у меня вся спина от тебя мокнет. Думаешь это очень приятно? Она придумывала всякие предлоги, чтобы заставить его встать, посылала вниз за забытой газетой или за флаконом духов, которую он не находил, потому что она нарочно её прятала. И потом негодующе и зло восклицала: — А тебе толстому балбесу, не мешало бы знать, где что лежит! Когда же, побродив битый час по уснувшему дому, он возвращался наверх с пустыми руками она говорила ему в виде благодарности: — Ну, ложись, авось от прогулки малость похудеешь, а то разбух точно губка.