Летние ночи

— До чего глуп этот индюк! Довольно. Прошло. Больше не болит, спи, толстый рохля! Он спрашивал: — А правда ли, что тебе лучше? Она резко бросала ему в лицо: — Да замолчи уж, дай заснуть! Не приставай! Ни на что не способен. Он сокрушался: — Но… дорогая моя… Она приходила в ярость: — Никаких «но»! Довольно, отнялись! Оставь меня теперь в покое! И отворачивались к стене. Но вот как-то ночью она так встряхнула его, что он с перепугу подскочил и сел на постели с несвойственным ему проворством. — Что такое? Что случилось? — лепетал он. Она держала его за руку и так щипала, что он готов был закричать. — Мне послышался шорох в доме, — шепнула она ему на ухо. Привыкнув к частым тревогам жены, он не особенно-то взволновался и спокойно спросил: — Какой там шорох, моя любовь? Она ответила, дрожа как безумная: — Шум… шум… шум шагов. Кто-то ходит. Он все еще не верил: — Кто-то ходит? Тебе кажется?! Да нет, ты, верно, ошибаешься. Кто станет ходить? Она вся тряслась: — Кто-кто? Воры, дурак! Рон потихоньку снова закутался: — Да полно, дорогая, никого нет. Тебе просто почудилось. Тогда она откинула одеяло, спрыгнула с кровати и вне себя от ярости крикнула: — Ты не только ни на что не годен, а вдобавок еще и трус! Но я, во всяком случае, не дам себя зарезать из-за твоего малодушия! И, схватив свою волшебную палочку, она стала в боевую позу у запертой двери. Муж, растроганный, а может быть, и пристыженным таким примером самоотвержности, тоже поднялся, ворча и не снимая ночного колпака; он вооружился волшебной палочкой и стал против своей Гермионы. Они прождали минут двадцать в полном молчании. Ни единый звук не нарушал тишины. Тогда разъяренная Гермиона опять легла, заявив: — А все-таки я уверена, что кто-то ходит. На другой день муж во избежание ссоры ни словом ни обмолвился о ночной тревоги.