Летние ночи

Но следующей ночью Гермиона разбудила Рона еще взволнование, чем прошлой ночью и, задыхаясь, пролепетала: — Рон, Рон, в саду кто-то открыл калитку. Он был поражен такой настойчивостью и подумал, уж не лунатик ли она. Он собрался было разогнать этот опасный бред, как ему вдруг показалось, что в самом деле под стеной дома слышится легкий шорох. Он встал, подбежал к окну и увидел… да увидел белую тень, быстро ускользающую по аллее. Он прошептал, почти лишаясь сил: — Кто-то есть. Потом собрался с духом, взял себя в руки и, внезапно подбодренный негодованием на грабителей, проговорил: — Погодите, погодите, вы у меня узнаете! Он бросился к комоду, отпер его, вынул волшебную палочку и сбежал по лестнице. Обезумевшая от страха Гермиона неслась вслед за ним, крича: — Рон, Рон, не бросай меня, не оставляй меня одну! Рон! Рон! Но он не слушал; он был уже у калитки. Тогда она поспешила наверх и забаррикадировалась в спальне. Она прождала пять, десять минут, четверть часа. Сомнений нет: его убили, схватили, связали, задушили. Она предпочла бы услышать крики заклинаний, знать, что он борется, что он защищается. Но безмолвная тишина приводила её в отчаяние. Она позвонила Агате. Агата не пришла, не отозвалась. Она позвонила еще раз, обмирая от страха и теряя сознание. Весь дом по-прежнему безмолствовал. Прислонившись пылающий лбом к холодному окну, она старалась проникнуть взглядом в темноту ночи, но различала лишь черные тени деревьев вдоль серых очертаний дорожек. Пробило половину двенадцатого. Прошло уже сорок пять минут, как ушел ее муж. Она его больше не увидит! Да, конечно, больше не увидит! И она, рыдая, упала на колени. Два легких удара в дверь заставили ее мигом вскочить. Рон звал ее: — Открой, Гермиона, это я. Она бросилась к двери, отперла ее и, стоя перед ним, проговорила, сжав кулаки, со слезами на глазах: — Где ты был поганая скотина? Оставил меня одну умирать от страха. Тебе, видно, все равно, жива я или нет! Он запер дверь и принялся хохотать, хохотать, как сумасшедший, плача от смеха, разинув рот до ушей и ухватившись руками за живот. Гермиона в недоумении замолкла: Он захлебывался. — Это… это… Агата… ходила на свидание… в оранжерею. Если бы ты знала, что… что… что я там видел! Она побледнела, задыхаясь от негодования: — Что? Что такое? Агата… у меня, в моем… моем доме, в моей… моей оранжерее? И ты не убил подлеца?! У тебя была палочка, и ты его не убил? У меня в доме… у меня… Она в изнеможении опустилась на стул. Вдруг он ее обнял. Она отстранилась и сказала: — Чтоб сегодня же этой девки не было у меня дома! Слышишь? Сегодня же, сейчас же… как только она вернется, выгнать ее вон! Рон схватил жену за талию и стал досыпать ее шею частыми поцелуями, как в былые времена. Она снова умолкла, онемел от удивления. А он, держа жену в объятиях, тихонько подталкивал ее к постели. Она испуганно смотрела на него, но ничего не говорила, и, молча, следовала за ним. Штаны болезненно давили, и сдерживаться больше не было смысла. С порога кидая ее на кровать, в одно движение он нависает над ней. Прелюдии не имеют смысла. Желание превышает здравый смысл. Она искренне не понимает, что будет дальше. Прижимая ее крепче к себе, он соприкасается с ее губами. Жадно впивается в них и кажется до нее наконец-то доходит смысл того, что происходит. Руки медленно спускаться на его торс, изучая его. Все медленно, очень медленно. Не размыкая столь желанного поцелуя, он рывком разрывает рубашку на ее теле, так что пуговицы разлетаются. Кажется, он ее даже испугал, но ее руки уже достигли цели, оттягивая резинку его штанов. Надоедает вся эта возня. Гермиона закрывает глаза и сжимает руки на его плечах, ожидая следующего. Он наклоняется к ней с новым поцелуем и резко входит в нее От неожиданности она кусает его губу. Жесткими толчками он входит в нее. Вбивается в нее до основания, она стонет и кричит, и это чертовки возбуждает и подвигает на продолжение. — Не останавливайся, — умоляюще шепчет она, царапая спину и прижимаясь ко нему еще ближе.