Две Анны

Задыхаясь, молодая девушка остановилась, чтобы собраться с силами, оперлась на деревянный забор, отгораживающий поле от дороги. Пыль покрыла ее тонкие туфли; инстинктивным жестом она высоко подняла белую юбку, кружево которой было разорвано. Она растеряно оглядывалась вокруг; глаза её расширились от страха и щеки были белые, как мел. Только бы никто не появился на дороге! Что, если полевые работники слышали? Но нет. Так далеко, как мог хватить её взгляд дорога была пуста. Углубленные в работу крестьяне продолжали медленно идти за плугами. Если она побежит она будет спасена. Она сделала неимоверное усилие воли и повернула голову. В канаве рядом со сломанным и ободранным деревом, лежал автомобиль; от бесформенной кучи обломков шел запах разлитого бензина. В нескольких шагах в пыли, валялось человеческое тело, страшное в своей неподвижности. Девушка тихо вскрикнула и бросилась бежать. На верхушке холма виднелась станция железной дороги. Беглянка не покидала её глазами, высматривая в глубине долины белый дымок поезда. Добежав до станции, она взяла, смешалась с толпой пассажиров, села в вагон и, откинувшись на спинку скамейки, закрыла глаза. Только прибыв в Париж, она успокоилась. Но здесь она заметила, что у неё нет денег. Хотя её было разорвано и запачкано, она долго шла вперед без определённой цели. Незаметно для себя, она дошла до Елисейских Полей и, усталая, опустилась одно из железных выкрашенных в желтую краску, стульев, стоявших вдоль авеню. В этот жаркий день Париж был похож на муравейник; бесконечные толпы людей и автомобилей наполняли улицы. Взволнованная, еще не отделавшаяся от тревоги девушка плохо сознавала, где она находилась. Время от времени она бросала взгляд на широкие, уходящие вверх авеню, и ей мерещилось страшное зрелище на проселочной дороге. Много людей останавливались, вслух высказывая свои замечание, но ни один из них не решался с ней заговорить. Так она сидела около получаса. Мимо прошел англичанин, лет сорока пяти на вид. Одетый с редкой изысканностью, он ставил одну ногу перед другой с тщательной точностью и солидностью, его тяжёлая и степенная походка резко отличалась от нервной подвижности французов. Он также обратил внимание на девушку, замедлил шаг, внимательно оглядел ее, и немного пройдя вперед, остановился задумчиво гладя пальцем верхнюю губу и в пол голоса спрашивая себя: — Боже мой!.. Что делать? Это несомненно англичанка, попавшая в трудное положение; я уверен, но как быть? Он повернул назад. Девушка была красива и, очевидно, принадлежала к хорошему обществу. — Она не видит, что на неё все обращают внимание. Предупредить её об этом было бы простым актом вежливости. Я уверен, что она не заподозрит ничего дурного в моём поступке. Я думаю… да… Тем хуже! Рискнем. Он подошел и, сняв шляпу, поклонился: — Прошу меня простить, но мне кажется, я вижу перед собой соотечественницу, попавшую в затруднение. Могу я вам чем-нибудь помочь? Поверьте мне, я рад был бы сделать всё что могу. Вздрогнув, девушка бросила на него тревожный взгляд, но удивившись, что склонившийся над нею человек был незнакомец, видимо успокоилась. Потупив глаза, она подняла их с робкой доверчивостью. Врожденный инстинкт кокетства взял верх над остальными чувствами. — Вы очень любезны, — произнесла она, — но я не помню… Мне кажется, мы с вами не знакомы. Я не ошибаюсь? — К несчастью вы не ошибаетесь, — улыбнулся он стараясь придать улыбкой некоторую нежность, — И вы мне напоминаете классический анекдот об англичанине, который тонул и оттолкнул своего спасителя на том основании, что тот не был ему представлен. Позвольте в таком случае мнесамому вам представиться: Сэр Джон Ферринголь. В глазах девушки на этот раз промелькнул неподдельный интерес. Сэр Джон заметил это и почувствовал себя польщенным. — Вы сэр Джон Ферринголь? — переспросила она. — Да я вспоминаю, недавно я видела вас на одном обеде. Ваше имя было названо. Он не был удивлён: миллионер и баронет, сэр Джон несмотря на то что его состояние было сделано на торговле коврами занимал видное положение. — Очень возможно. Меня здесь довольно хорошо знают. Я думаю я должен извиниться за то, что заговорил вами, но мне показалось вас гнетёт какая-то забота и простите меня, ваш вид начал привлекать на себя внимание прохожих. По губам девушки пробежала легкая гримаса не то насмешливая, не то тревожная, — он не мог понять. Небрежным жестом она поправила юбки чтобы они в соседний стул. Сэр Джон колебался: девушка, однако, была очень красива… Благоразумие напомнило ему, что он был советником графства кандидатом на будущих выборах в палату общин, имевшим безукоризненную нравственную репутацию среди избирателей. Благоразумие так же говорило ему, что он находится в мировом в городе разврата и обмана где всегда возможны… Но девушка подняла на него такой доверчивый и нежный взгляд, что сэр Джон забыл советы благоразумия. — Это вы тот сэр Джон Ферринголь, которому принадлежат Земли в Линдморе? Сестры моего отца когда-то снимали в наем Старый замок. Мне кажется, с тех пор вы его разрушили? — Старые дамы Пелисье! — воскликнул он — значит ваше имя… — Моё имя Пелисье. Мой отец был полковником Пелисье. Он командовал полком в Джерси. Сэр Джон более не колебался и опустился на стул. — Честное слово! Это замечательно! Я… Он остановился, так как вспомнил разговоры, ходившие на счёт двух сестер Пелисье. Одна художница вела уединённый безупречный образ жизни; другая была легкомысленное давала много поводов для сплетен. И… Может быть, он тоже поступит легкомысленно? Ему захотелось встать и уйти. Но сознание грубости такого поступка его удержало. — Значит, я немного вас знаю, — произнес он. — одна из ваших тетушек умерла; другая, если не ошибаюсь, живет теперь в Лондоне. Она кивнула головой. — Ваш отец умер, не правда ли? И мать тоже. — Да оба они умерли два года тому назад. — Печально очень печально, — пробормотал он. — Правда, я смутно помню об этом. Потом распространился слух, что ваша сестра и вы переехали в Париж заниматься живописью. — Это правда: у нас небольшое ателье на бульваре Распай, ном. 275. Сэр Джон незаметно скосил глаза. Взор девушки был стыдливо потуплен в землю; она Попеременно то краснела, то бледнела от смущения. Э! Невозможно чтобы из двух сестер это было наиболее легкомысленной. Он, черт возьми, сделал совершенно правильно что сел. Впрочем, его инстинкты никогда его не обманывали! Сэр Джон облегченно вздохнул. — Боже как мир мал и тесен… Вот видите, мы оказались знакомы. На этом основании я чувствую себя вправе предложить вам мои советы в случае нужды и мою помощь. Я прошу вас смотреть на меня как на вашего друга. Она взглянула на него смущённо, заморгала ресницами сэр Джонн был непривычен к таким взглядам и сам почувствовал смущение. — Это очень трудно вам объяснить. — прошептала она, словно про себя. — Даже если бы у меня был брат, я не знала бы, как ему сказать: как же я буду говорить с вами, когда вы для меня совсем чужой? — Нет, — возразил он, — не говорите так. Смотрите на меня, как на старшего брата, или как на старого друга вашей семьи. Она взглядом робко поблагодарила его. Сэр Джон испытывал всё больше удовольствие. — Это очень, очень трудно, — продолжала она, глядя в землю. — Видите ли… Сегодня произошло Неожиданное для меня событие… Случилось большое несчастье… Я хотела бы сегодня же навсегда оставить Париж. — А ваша сестра? — спросил он. Девушка вздрогнула и, казалось было сильно взволнована. Взгляды не отрывался от земли: она медленно договорила, осторожно подбирая слова. — Я хочу уехать от сестры… Мы не понимаем друг друга. Нам очень трудно жить вместе… Я хочу покинуть этот ужасный город… И забыть его. Сэр Джон начинал понимать: — Вы поссорились с сестрой? — Нет, мы не ссорились. Но мы по-разному смотрим на жизнь. Я хочу уехать и всё. Больше ничего не могу вам сказать. — Я Вас больше не буду расспрашивать. Хотя я не знаю, что между вами и вышла, я вполне уверен, что правы вы, а не ваша сестра. Понизив голос, он прибавил: — Два года тому назад добрые друзья должны были бы вам отсоветовать переезжать в Париж: это не такой город, где девушке можно жить одной. Она вздохнула: — Моя сестра очень независима; это настоящая цыганка. Рядом с ней я чувствую себя старухой. Сэр Джон улыбаясь, внутренне хвалил себя за свою проницательность. Он, ведь так редко ошибался! — Теперь, мисс Анна, — продолжал он, — скажите, чем я могу вам помочь? Я всецело в вашем распоряжении. Она бегло взглянула на него, и в глазах её пробежало испытывающее острое выражение. — Анна! Откуда вы знаете?.. Почему вы думаете, что меня зовут Анной? Он самодовольно улыбнулся: — Разве я ошибся? Я хороший физиономист. — А я любопытна. Что вы слышали о нас? О! Расскажите… Слезы навернулись на её ресницы. Она нагнулась к нему, и если бы не мимо проходившие прохожие, сэр Джон не удержался бы от более близкого выражения своего расположения к девушке. — Боюсь, — наставительно ответил он, — что ваша сестра немного… легкомысленна. Но это не должно вас смущать! Она устремил взор впереди себя и прошептала: — Я знала… я знала… что пойдут сплетни. Он откашлялся и осторожно продолжил: — Это было неизбежно. Я понимаю, что для вас это не очень приятная тема для разговора, но вы позволите мне предположить, что именно неблагоразумное поведение вашей сестры заставляет покинуть её? Она закрыла лицо руками: — Это должно было произойти. — Я не хочу хвалиться своим ясновидением, но мне кажется, я правильно угадал причину вашей грусти. Она снисходительно улыбнулся: — Это просто случайное совпадение. Но я хочу, что вы знали, что теперь у вас есть друг сэр Джон Ферринголь, бывший торговец коврами, чистокровный британец, тиходум и сноб, почувствовал, как сердце запрыгало в груди. Он наклонился и нежно положил руку на её руку. Впервые он забыл о своём положении недавно избранного советника и будущего депутата от Тенбридж Уэльса. — Надеюсь, — нерешительно произнес он, — вы чувствуете, насколько я искренен. Вы должны позволить мне помочь вам. Для меня это будет большой честью. — Я верю вам… Вы внушаете доверие. Хорошо, я ловлю вас на слове. Мне хочется сегодня же уехать из Парижа: хотите взять мне билет в Лондон и одолжить мне денег на поездку?  — От всего сердца. И разрешите мне сказать, что я глубоко вам признателен за ваше решение. У вас есть где остановиться в Лондоне? — Да, я остановлюсь у тётки. У той, которая раньше живла в Линдморе. Я у неё поживу… до тех пор, пока не приму нового решения. Это будет грустная жизнь, очень грустная, так как у тётки невыносимый характер. Но все же это лучше, чем оставаться здесь. Он взглянул на часы. — Дайте мне подумать, лучше всего вам ехать через Булон- Фелестон. В девять часов с Северного вокзала. У вас много вещей? — Я сейчас поеду уложить самые необходимые. Моей сестры, наверное, нет дома. — Хорошо; сейчас только шесть часов. Сделайте мне честь отобедать со мой, а потом позвольте проводить вас на вокзал. Она одарила его признательным взглядом; но на лбу её обозначилась легкая складка: — Вы очень добры… но не думаете вы, что мне лучше отказаться от вашего приглашения? Он нежно улыбнулся: — Дитя моё, не бойтесь ничего. Я гожусь вам в отцы. Она недоверчиво посмотрела на него сквозь полуопущенные ресницы. Сэр Джон почувствовал, что несмотря на свои сорок пять лет, он ещё очень молод. — Это неблагоразумно! — воскликнула она. — Но все равно! Сегодня мой последний вечер, и если вы настаиваете, я думаю, я могу рискнуть. — Мы отправимся с вами куда-нибудь в тихое место. Вы будете в вашем дорожном платье. В семь с половиной, вы согласны? Она поднялась. — И еду домой укладывать вещи. — Итак, — решил он, — у Прюнье на улице Дюфо, в семь с половиной. Я вас буду ждать. Постойте, возьмите это. Послушайте, ради Бога, я вас прошу, это совершенные пустяки. Вы мне потом отдадите. Он сунул голубую бумажку в её ручной мешок и пожал руку. Её глаза еще более смягчились, и голос задрожал: Я не знаю, как вас благодарить, сэр Джон… — Подождите, — пока я действительно заслужу благодарность. Не забудьте: семь с половиной у Прюнье. Она вскочила и подбежала к проезжающему автомобилю и улыбнулась сэру Джону, неподвижно застывшему на тротуаре. Когда она скрылась из глаз, он подозвал коляску и машинально приказал: — К Ритцу. Про себя он соображал: — Если её сестра только наполовину так красива, как она, ничего нет удивительного, что он ней столько говорят.