Две Анны

Они сидели в небольшом художественном ателье на бульваре Расай. Художник Давид Куртлоу говорил тоном жестким; он ненавидел слова, срывающиеся с его губ, и проклинал свою откровенность. Перед ним сидела его ученица, опустив голову, сжав руки. — У вас хорошая художественная натура, Анна. У вас бывают замечательные идеи. Первый ваш набросок всегда интереснее. Но к чему это, если вы никогда не умеете осуществить вашу мысль, довести начатое до конца? Вам не хватает техники; я согласен, это второстепенное требование, но оно необходимо. Мы оба старались развить у вас это слабое место, и мы оба потерпели неудачу. Лучше смотреть вещам прямо в глаза, не правда ли? Девушка ответила: — Да, так лучше. О! Так гораздо лучше! — Я не скрываю моего разочарования. Я смотрел на вас, как на ученицу с большим будущим. Я не обращал внимания на несовершенства вашей работы, на слабость вашего рисунка, я говорил себе «это придет!». Боюсь, что я ошибался. Вы не научились рисовать. Ваши пальцы так же неуклюжи, как пальцы школьницы, впервые держащей карандаш в руках. Вы никогда не научитесь рисовать!.. У вас есть идеи, у вас несомненно заложено божественное начало творчества, и, может быть, со временем ваш талант найдет свое выражение, — но не в живописи. Поверьте, мне, сожгите ваши палитру и ксти. Откажитесь от этих тяжелых часов трудной работы. Займитесь чем-нибудь другим. Если вы захотите, вы быстро найдете свой правильный путь. Это зависит только от вас. Она молчала, и в сумерках он не мог ясно видеть её лица. Он мучительно вздохнул. Самая трудная часть его задачи была исполнена. Он продолжала более нежным, почти любовным тоном: — Может быть, вас ждут в жизни великие дела. Свет клином не сошелся на живописи. Сейчас жизнь вам кажется жестокой и жуткой, но завтра вы почувствуете, что освободились от большого и бесполезного бремени. Завтра я опять приду к вам; мы поговорим… о других вещах. Он нежно простился. Девушка встала со слезами на глазах, подошла к окну и открыла настежь. В городе уже зажглись вечерние огни, и дома чернели на синевшем вечернем небе. Бледная, она стояла крепко охватив оконную раму. Слова, которые только что были произнесены, еще звучали в её ушах. Её бессилье ее подавляло. Неудача!.. Она потерпела неудачу! В её годы, с её способностями, с её творческим порывом, ей нужно отказаться от мечты, которую она так долго лелеяла. Снова она должна слиться с безлично толпой; талантливая девушка, она обречена теперь зарабатывать на жизнь раскрашиванием Рождественских карточек или уроками рисования в детской школе. От огорчения, она до крови кусала ногти. Затем вдруг решительно отошла от окна, пошла в спальную и разорвала в мелкие кусочки картину, висевшую над кроватью. — Конец! Со сжавшимся сердцем она смотрела на разбросанные обрывки, и слезы медленно катились по щекам; внезапно открылась дверь и вбежала девушка насвистывающая уличную песенку. Вбежав, новая пришелица с недоумением остановилась на пороге: — Анна! Боже мой, почему такой трагический вид? Ни света, ни ужина, и — самое главное, — нет Давида Куртлоу? Что случилось? Боже, как здесь мрачно! Впрочем, не в этом дело. Живо! Помоги мне уложить вещи! Я уезжаю в Лондон. — Аннабель, ты с ума с сошла? В Лондон? Ты шутишь, конечно. Входи и раздевайся. Я сейчас сварю кофе. — Не нужно! Новая пришелица, приподняв юбки перебежала через комнату и опустилась в качающиеся кресло. — Я не буду лишать тебя кофе, о, самая преданная из сестер! — воскликнула она. — У меня день сплошных приключений. Я не стану тебе о них говорить, тебе достаточно знать, что сегодня же вечером я уезжаю в Лондон. Анна тревожно взглянула на неё. Даже несмотря на длинный рабочий халат и различную прическу, сходство с её сестрой было поразительно. — Я не сомневаюсь в твоих приключениях; они приходят к тебе так же естественно, как к другим печаль и грусть. Но почему ты решила ехать? Молодая девушка, по-видимому, забыла недавно пережитый ужас и беспечно качалась в кресле, глядя на носки тонких башмаков. — Почему я уезжаю? О, по многим причинам. Главная причина та, что у меня новый любовник. Анна строго взглянула на сестру. Аннабель, не опуская глаз, сохраняла небрежную позу. Посторонний наблюдатель мог бы легко увидеть, чем одна сестра отличалась от другой. Нежные и округлые черты Анны были у Аннабели тверже и тоньше; глаза одной светились умом и искренностью, глаза другой были, может быть, больше красивы, но менее выразительны, сквозь которые ничего нельзя увидеть. — Новый возлюбленный, Аннабель? Какое отношение это имеет к твоему отъезду? — Очень большое! Это сэр Джон Феринголь, очень глупый, очень почтенный и очень самовлюблённый. Но это ничего не значит! Он восхищен, старается это скрыть, и у него ничего не выходит. — Но почему же, — настойчиво спрашивала Анна, — почему ты бежишь? Это на тебя не похоже. Аннабель рассмеялась: — Не будь злой! Я тебе все расскажу. Сэр Джон очень влюблен, но его почтенное положение заставляет его сдерживаться. Я часто слышала о нем. Он совершенно такой, как его описывали. Я боюсь, Анна, что мои парижские знакомые ему могут показаться недостаточно солидными, до него могут дойти разные сплетни. Поэтому, между прочит, я просила его называть меня Анной. — Как?.. — Я сказала ему, что меня зовут Анной, — холодно повторила девушка. — Ты ничего не имеешь против, надеюсь? Кроме того, в Париже вряд ли найдется десять человек, которые сумеют отличить нас друг от друга. Анна старалась изобразить неудовольствие, но не могла подавить невольной улыбки. В глазах её засветился смех, и, не выдержав, она расхохоталась: — Негодница! — слабо протестовала она, делая усилие, чтобы снова стать серьёзной. — Почему я должна расплачиваться за твои глупости? Кто знает, чем всё это может окончиться? Я не согласна! Аннабель пожала плечами: — Слишком поздно, мой друг. Я уже назвала твоё имя, вместо моего. В конце концов, чем это тоже может мешать? Тремя нежными записками больше или меньше, — вот и все! — Боже мой! Если бы я о себе думала, я, может быть, не придавала бы этому большого значения; но этот человек в один прекрасный день может открыть истинно и тогда он не простит обмана. Ты ему должна сказать правду! — Правду! Аннабель умолкла. Анна почувствовала, что для её сестры в этом слове таится иной и более глубокий смысл, чем она предполагала. «Правда!». Обе сестры ощутили некоторую неловкость и стеснение. Аннабель первая прервала молчание: — Ты ужасна, Анна! Но ты совершенно не представляешь себе сэра Джона. Ему нужно немножко пустить пыль в глаза. Но, Боже мой! У должна уложить вещи! Она быстро встала и перешла в соседнюю комнату: вскоре она появилась оттуда растрепанная, с раскрасневшимися щеками. — Невозможно, Анна, — произнесла она, — умоляющим голосом. — Ты должна помочь мне уложить чемодан. Мне страшно досадно, но ты меня избаловала. Я ничего не умею сделать и боюсь… что изорву мои платья в клочья… Постой! Что это? В дверь раздался глухой стук. Слова замерли на губах девушки. На лице её изобразилось уже знакомое выражение страха. Заметив это, Анна схватила её за руку: — Аннабель, что с тобой? Они стояли посреди комнаты; Анна направилась к дверям. — Не открывай! Поди сюда! Голос был таким умоляющим, что Анн повиновалась. Обе девушки скрылись в соседней комнате. Аннабель тихо заперла дверь на ключ и прильнула к замочной скважине. Едва они укрылись, входная дверь распахнулась, и раздался резкий голос Марии, старшей дочери привратницы: — Вы видите, сударь! Я вам говорила. Комната пуста… Я вам говорю, барышня уехала. Полчаса тому назад она упаковала чемодан отправилась в Англию. Но, вы знаете, эти комнаты сдать не трудно! Вы сами видите, сколько здесь света, и какой хороший вид из окон. Её прервал мужской голос, говоривший с сильным английским акцентом: — Не знаю, правду ли вы говорите? Мария пришла в возмущение; голос её стал ещё более резок и неприятен: — Что?.. Вы думаете, для того, чтобы выслушивать обидные замечание, я поднялась с вами на четвертый этаж и позволила вам осмотреть квартиру? Вам хочется, чтобы я сейчас же потребовала от вас спуститься обратно? Невидимый мужчина спросил: — Я вижу дверь в другую комнату. Откуда я знаю, не спряталась ли она там? — Вам нет никакого дела до той комнаты! — воскликнула Мария. — Вы спрашиваете барышню Пелистье, и я вам говорю, что барышня Пелистье уехала, уехала, уехала! Это так трудно понять? Кроме того, та комната ей не принадлежаит, она принадлежит другому жильцу. Я очено прошу вас уйти. Дверь захлопнулась. С лестницы раздавался шум удалющихся шагов. Анна смотрела на сестру, приложившую искаженное страхом лицо к замочной скважине. — Ты взяла в сообщницы Марию? Сколько ты ей за это заплатила? Аннабель медленно поднялась и выпрямилась; колени её дрожали, и глаза бегали, как затравленного зверя. — Я ничего ей не плачу. Мария всегда была мне предана. Я просила её, если меня будут спрашивать сказать, что я уехала. Я не хочу, чтобы меня беспокоили. — Кто этот человек? — Я не знаю! — Ну-ну! — Клянусь тебе, я не знаю. Это друг того, кого я ненавижу… и кого я боюсь. — Ты едешь в Англию, чтобы бежать от него? — Отчасти… да. — Почему? Какое они имеют к тебе отношение? Что он может тебе сделать? Аннабель понемногу начала овладевать собой: — Ничего, — заявила она. — Я просто не хочу, чтобы мне надоедалаи. Прошу тебя, уложи мой чемодан. Я очень спешу. Ради Бога, только не изомни моего крепденшивого платья! Я должна буду взять твой чемодан. Мне очень жаль, но, ведь, ты же никуда не едешь, и он тебе не нужен? — Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — Не впадай в мелодраму. Анна молча принялась укладывать вещи, ловко разбираясь в хаотичном беспорядке комнаты. Вскоре чемодан, картонка для шляпы и ручная кладь были готовы. Она взяла холодную руку сестры: — Аннабель, я никогда тебя ни о чем не спрашивала. Мы живем с тобой, как чужие. Есть много вещей, которых я не понимаю. Неужели, расставаясь со мной, ты ничего не хочешь мне сказать? Аннабель, вполне справившись с волнением и страхом, рассмеялась: — Милая, Анна! Ты, как священник, который требует исповеди! — Ты ничего не хочешь сказать? — Ничего! Беззаботно бросив: «до свидания!», она ушла и, опустив на лицо густую вуаль, села в темный уголь коляски. Анна из окна следила за ней, пока она не скрылась из вида. Затем вернулась в пустую комнату и, глядя на клочья разорванной картины, прошептала: — С сегодняшнего вечера начинается новая жизнь!