«ночи Парижа»

      ...негромкий стук в люк заставил Маринетт вздрогнуть и оторваться от шитья, чтобы посмотреть на потолок. За окном бушевала непогода, поэтому она сначала подумала, что это ветер грохотал снаружи, но потом стук повторился.       Только один-единственный человек мог прийти к ней через верх.       Кот Нуар. Адриан Агрест.       Её напарник, с которым она виделась последний раз три дня назад, когда они, узнав личности друг друга, отчаянно разругались. Слово за словом, обвинение за обвинением, и ссора вспыхнула ярким пламенем, заставив обнажённые души пылать праведным гневом. После этого они игнорировали друг друга семьдесят два часа — даже в лицее ходили другими коридорами, чтобы не пересекаться. Благо, они учились в этот раз в разных классах, и опасность конфликта была сведена до минимума.       Что же ему понадобилось сейчас? Мириться пришёл?       Маринетт со вздохом встала и, выключив лампу, пошла наверх, чтобы открыть люк — на эти дни он был тщательно закрыт на щеколду.       Спустя время она несколько поостыла, хотя жгучая обида, что он, пока клялся в любви одной её личности, не узнал её в обычном облике. Мысли о том, что она тоже не поняла, кто он, Маринетт старательно гнала прочь, остро понимая, что её вина была не меньше, чем его, хоть и отрицая это всем своим существом.       Когда она распахнула люк, впуская в комнату непогоду, Кот сидел спиной к ней, понурившись. Сердце её сжалось от боли, но Маринетт, кашлянув, заткнула свою жалость.       — Что-то случилось?       И всё же он был её другом в первую очередь — по обе стороны маски. Невзирая на все недомолвки между ними.       Прижатые к голове кошачьи уши тут же встали торчком; Нуар быстро обернулся, его зелёные глаза виновато полыхнули в сумраке ночи. Сейчас он отчаянно напоминал Маринетт маленького промокшего котёнка… которым он, собственно, и был в данный момент.       — Я… — голос его оборвался, и он отвернулся от неё. — Я… Прости. Я не знаю, почему сюда пришёл.       Маринетт тяжело вздохнула.       Они оба прекрасно знали, почему. И от этого её сердце сжималось ещё сильнее.       Поёжившись от хлещущих в лицо порывов ветра и мерзких капель дождя, Маринетт протянула руку и, схватив Адриана за плечо (боже, её пальцы буквально обожгло холодом), развернула к себе.       — Иди внутрь, — стараясь придать голосу спокойный тон, сказала Маринетт. — Только простудиться и заболеть ещё не хватало.       И она тут же спряталась внутрь, зная, что сейчас он не будет перечить. Они слишком хорошо понимали друг друга, чтобы даже ссора оттолкнула их — и душа от этого ещё сильнее рвалась на части от боли.       Кот чёрной тенью скользнул внутрь, нерешительно останавливаясь около кровати. Маринетт же сорвала с постели покрывало и пальцем указала на простынь:       — Сними трансформацию и садись. Я ещё один плед принесу.       Но Нуар покачал головой, виновато прижимая уши к макушке.       Маринетт сурово нахмурилась. Что опять за выкрутасы?       — Я… Не могу сейчас снять трансформацию, — заламывая пальцы, робко объяснил Адриан, боясь даже взглянуть на свою Леди… Мог ли он продолжать всё ещё звать её так, после всего… случившегося. — Плагг сказал, что она поможет загасить негативные эмоции.       — Негативные эмоции? — не понимая, переспросила Маринетт. — Кот, что стряслось?!       Вряд ли это из-за неё — иначе он бы не пришёл. Или всё-таки…?       Она с опаской посмотрела на него. В голове тут же услужливо вспыхнула картина возможного будущего, холодного и ужасного в своём разрушении, которое Леди с трудом, но исправила, хоть и ценой своего же счастья. Ведь у героев не может быть спокойной жизни, даже личной, верно?       Равнодушные голубые глаза — это не то, что она хотела бы увидеть снова.       Кому, как не ей знать, что даже супергероев можно акуманизировать.       — Адриан?       Он вздрогнул, подняв на неё взгляд, и понял, что так и не ответил на заданный вопрос. Зажмурившись, Кот помотал головой и рухнул на пол рядом с кроватью, как подкошенный.       Маринетт, как-то мигом позабыв все обиды, тут же бросилась к нему, выпустив покрывало из похолодевших пальцев.       Нуара била дикая дрожь — Маринетт это поняла, когда осторожно, ненавязчиво обхватила его руками, прижимая лохматую блондинистую голову к груди. Он вцепился в неё, как утопающий за свой последний шанс выжить, и её сердце оборвалось, когда Маринетт услышала сдавленные рыдания.       Что могло его так сильно выбить из колеи?..       Маринетт рассеянно перебирала пальцами светлые пряди, мысли её витали где-то далеко отсюда. Сердце её замирало с каждым судорожным всхлипом, и она понимала, что, несмотря на все разногласия, на всю ту боль, что они причинили друг другу, она всё равно продолжала его любить. И не могла выносить его страданий.       — Это всё из-за него, — беспомощный рык вырвался из горла Адриана. — Как бы ты знала, как я его ненавижу!..       — К-кого?!       — Моего чёртового папашу, — он словно выплюнул эти слова, сжав её в объятьях ещё сильнее, от чего острый когти даже слегка царапнули кожу Маринетт сквозь футболку, и она охнула. Однако Адриан этого, кажется, не заметил. — Это он во всём виноват, только он, он и больше никто! Вся эта кутерьма с камнями чудес… О, как бы я хотел иметь шанс на нормальную жизни, а не… не…       Рыдания сдавили горло, и Адриан, зажмурившись, изо всех сил прикусил губу, от чего из ранки потекла кровь. Маринетт, боясь поверить в страшную догадку, пронзившую её насквозь.       — Он…       Она осеклась, не зная, как продолжить.       Кот на миг замер в её объятьях, а потом выпрямился, выпутавшись из нежных рук, достал из кармана маленькую брошку павлина и чуть ли не силой вложил её в ладонь ошарашенной Маринетт. А потом, словно сдувшись, упал в сторону, спиной облокачиваясь о стену.       — Один камень я сорвал с его груди, — холодно проговорил Кот. — Второй… Он умудрился сбежать, чёртов папаша.       И он замер в той же позе, вперив равнодушный взгляд в потолок.       Маринетт прижала свободную ладонь ко рту и не сразу осознала, что за вой доносится до её ушей — около минуты ушло на то, что бы осознать, что это была она.       Крепко стиснув камень в кулаке, она подняла на Нуара слезящиеся глаза:       — А как… Но ты же… А он…       — Он не знает, кто я, — усталым голосом откликнулся Адриан. — Я… Я превратился до того, как он узнал, что я проследил за ним. Теперь вот пытаюсь держаться, чтобы он не акуманизировал меня, но, боюсь, Плагга на большее не хватит.       Маринетт с громким всхлипом бросилась к нему, обнимая за шею.       — Это не сработает, не сработает, не сработает, — задыхаясь от слёз, зашептала она, пока ошарашенный Адриан с удивлением смотрел на её взлохмаченные тёмные волосы у себя под носом. — Я уже видела это однажды! Я не хочу… Я не могу снова видеть Кота Блана, пожалуйста, нет!       Знание того, что его отец решит вот уже во второй раз акуманизировать собственного сына, окончательно разрушило все выстроенные стены. Маринетт плакала, понимая, что не готова отпустить его.       — О чём ты говоришь? — растерянно переспросил её Кот, машинально обняв прижимающееся к нему маленькое дрожащее тело девушки. — Какой Блан…       — О, нет, не сейчас, я умоляю тебя, — зашептала она ему в волосы. — Д-давай просто посидим так, хорошо? Только не д-думай о плохом, я не вынесу этого… ещё раз…       Маринетт продолжала плакать, отчаянно прижимая его растрёпанную макушку к груди. Сколько же боли она ему причинила — в то время, как в его жизни и без того было слишком много проблем. То, что Маринетт не знала об этом, ни в коем случае её не оправдывало — она не имела права судить ни его, ни кого бы то ни было, столь предвзято.       Она слишком любила его, чтобы оставить прозябать во тьме одиночества и нескончаемой боли.       Вздрогнув, Адриан поудобнее перехватил её за талию, уткнувшись носом в тёплое тело Маринетт, и позволил себе, наконец, расслабиться, не боясь более показаться слишком слабым и недостойным её.       За окном бушевала непогода, рыдая вместе с героями, обнажившими свои сердца — как много и как мало требовалось им для того, чтобы вернуться друг к другу, чтобы простить.       Слёзы лили дожди, омывая Париж и готовя его к последней, решающей битве. Но это будет утром, с рассветом, а пока широкие ручьи, с плачем перескакивая улицы, уносили буйным потоком смытую боль и отчаяние…