Королю не пристало

ME_A Ost – Heleus Порт гудел. Поскрипывал, потрескивал, вибрировал, белым шумом сливался гул двигателей с гомоном речи и приглушёнными басами, доносящимися из «Песни Краллы», и в неумолчный ритм пронизанной сернистым душком, доносившимся из пустошей, жизни, невнятным ручейком вливался голос Кимы, интонациями мягко скользивший по гласным и раскатистым, как диссонансный акцент, согласным на звонких фразах, порой неуклюже, в аляповатой нескладности адаптированных транслейтом. Рейес едва ли слышал её. По периферии его внутреннего диалога минут пять назад проплыл и растаял без остатка лишённый и малейшей эмоциональной заинтересованности вопрос, к чему ангара вообще назначила ему встречу, если по существу ей в буквальном смысле нечего сказать – во всяком случае, ничего такого, что оказалось бы способно заострить на себе его рассеянное внимание; они и так рискуют, встречаясь в черте Порт-Кадары, пусть и в одном из самых грязных неприметных закоулков, где даже насквозь параноидальный свидетель не заподозрит в них тех, кто, как марионетку, дёргает за ниточки бытность столицы отверженных Нексусом изгнанников. Заходящее солнце заливало обшарпанную и покрытую ссадинами, шрамами от наспех, с колена сооружённой сварки, стальную коробку жилого блока, и вдалеке, над изломанным горным хребтом горизонтом, небо иллюминировало блёклыми красками заката, и предсумеречная прохлада, неспешно охватывающая планету перед затяжной ночью, взвившимся порывом ветра пробиралась под куртку. Сорвала с его губ длинный горячий выдох. — …and find her, — ввинтилось сквозь барабанные перепонки в слуховой нерв созвучным перекатом слогов, заставив Видаля, наконец, оживлённо встрепенуться и, обернувшись, напряжённо взглянуть на Киму, кажется, слегка сбитую с толку его острой реакцией. — Она ненадёжна, — продолжила ангара после минутной заминки. — Пока держит рот на замке, но кто знает? Рейес нетерпеливо поморщился. — А, ты всё об этом, — разочарованно проронил он, и глаза его вновь погасли, мнилось, подёрнулись полупрозрачной пеленой равнодушия – не верилось, что сотую долю секунды вспыхнули они и изнутри осветились, подобно сверхновой, ярким взрывом золота на полотне древнего жадного бессветия. — Я отдал тебе верхний город, чтобы ты держала его под контролем. Если ты не справляешься со своими обязанностями, — холодно продолжил Видаль, — уверен, на твоё место найдутся десятки тех, кто справится – как среди твоего, так и среди моего народа. Эфре, в общем, всё равно, кто держит сектор Говоркам свободным от кеттов, насколько я понял? — закончил он и вскинул бровь. Мимика на его смуглом и покрытом густым загаром, чуть обветренном лице воплощала собой выражение предельной наивности. Кима поняла. Ей не стоило повторять дважды; они друзья, но, как потрясающе правильно однажды кое-кто отозвался, у Рейеса не бывает друзей – лишь деловые контакты. — Я разберусь, — кивнула она. — Уверен, что так и будет, — отозвался Рейес и, не прощаясь, двинулся к слепому, лишённому дверей проёму, ведущему в сторону водоочистительных резервуаров. Киму тайно, но с приличествующей помпой, вывезут из трущоб на шаттле в окружении трёх головорезов, с того времени, как Кадара возобновила сотрудничество с Инициативой, тактично называемых телохранителями. Рейес не желал возвращаться в «Тартар». Нет, не туда, не к тяжёлой, бьющей по ушам пульсацией музыке и голым девкам, вьющимся по прутьям запиравших их клеток, не к запаху пойла и немытых тел, не к пьяным выкрикам и восклицаниям. Не сегодня в родной стихии ему будет комфортно, и широкий диван, уголком окаймляющий две стены «апартаментов», которые он превратил в своё нетайное логово, не сегодня для него станет постелью. Он не знал, куда идти, и поднялся в порт. По эвакуационным лестницам взобрался на крышу самой высокой постройки Порт-Кадары и сел, свесив ноги с края, лицо подставил под рассеянные лучи засыпающего светила, вытащил из набедренного кармана датапад, на инструментоне спроецировал примерную карту скопления – предельно точных пока нет, но спасибо Нексусу и за эту, максимально детальную, хотя, скорее всего, за последние несколько недель на серверах Инициативы появилась версия и более актуальная, составленная суперкомпьютером на основе анализа маршрутов и траекторий исследовательского фрегата. Видаль бы выругался проникновенно, но не успел, мысли, как костяшки домино, потянулись друг за другом, подминая под собой каждую предыдущую, и вот сознание его вновь полнилось образами. Шорохами, шелестом и стонами, картинки наслаивались друг на друга трёхмерной проекцией, и казалось, даже запахи раскалённой волной вновь овеяли тело от мысков сапог до корней волос, и каждая извилина утопала в призраках прошлого, свинчивалась серпантином в крошечный комочек, выворачивалась, выкручивалась, как надсадно трещащая ветхая тряпка в руках, истекая слезами реминисценций, жгуче-едких, какими были реки Кадары когда-то – тогда, когда на планету ещё не ступала нога человека. «Рейес», — шептала память, пела сиреной, и сыроватой прохладе пещеры, одной из тех, что испещрили горы множеством каверн и провалов, разгоралось жаркое пламя, сальной копотью на скалистых стенах выписывая его силуэт, изломанный припадком похоти, столь невыносимой и ультимативной, настолько беспрецедентной – о, небо, почти фатальной. Он до тошноты, до внутренностей, комковатым узлом стекающих по нутру вниз, в пах, вместе с вскипающей кровью, всей, что только имелась в его организме, отчётливо помнил, как замки разомкнулись на бронежилете и тот громоздко рухнул на землю, оставив атлетический торс закованным под мягким пористым подбронником, он помнил, как руки его лихорадочно рвали от шеи к рёбрам уходящий замок на эластичной плотной ткани, обнажая мускулистое тело – на него тогда буквально обрушился тонкий аромат чистой кожи и чистой соли, неуловимой парфюмированной отдушки, ненавязчиво-нейтральной, вливающейся в общие ноты запахов правильно и… закономерно. Помнил, как зубами вонзался в упругую плоть над маленьким аккуратным соском, затвердевшим тугой бусинкой на почти идеально круглой темнеющей ареоле, и как в ответ слышал хищно шипящий нетерпеливый восторг, исторгнутый из широкой груди выдохом взахлёб. Он преследовал Рея. Скотт его донимал, травил, подобно загнанной лисице, отпускал ненадолго, играючи, и вновь догонял, чтобы терзать, день за днём, час за часом, выпрыгивал из тёмных кластеров подсознания непредугаданным убийцей, резал на ремни тонко отточенным лезвием порочного голоса. Как он умолял!.. Как требовал, просил, приказывал; бился в обертонах живым сердцем на ладони, вырванным из-под рёбер, ввергал в ужас и навязчивую компульсивную вакханалию – её не преодолеть, казалось, не отделаться от неё, не утопить в бутылке, не вышвырнуть в голодный космос выхлопом дюз, и после того, как руки Рея в себе держали это тяжёлое гибкое тело, уступчивое до безоговорочной покорности и своенравно-дерзкое, что ещё они способны со столь яростным трепетом держать? В нём было жарко. В нём было туго. Рейес тогда даже растянуть его толком не смог, да и не пытался, сметённый за грань здравого смысла смятенным рассудком, как спятил: подхватил на бёдра и голой спиной по острым мелким выступам стены размазывал размашистыми толчками, и ныне отчётливо помнил запах его крови, она, наверное, до сих пор на этих каменных зазубринах осталась, как метка. Имя его в голосовых связках завязло. Любое слово, созвучное длиной или слогами, со схожих фонем поющееся, разум эхом по черепной коробке интимно-мягким «Скотт» прокатывал – оно как пряный шот текилы впивалось в рецепторы на кончике языка, оно выстрелом сквозь глушитель висок разрывало в ошмётки. В упор. И цвёл узор на блёкло-рыжем скальнике багрянцем и кристаллами соли – всё, что осталось от Шарлатана, изнывало и в истерике конвульсиями вытанцовывало по отравленным пустошам. Льнуло к красивому, закованному броней и слегка деревянному парню, пошлым сиянием красноватых диодов залитому, в медленном танце. Рейес подумал, что давно не писал писем. Он казался себе смешным, и переписывал строчки в нервозной досаде, в раздражённом порыве удалял черновик мазком подушечки пальца по сенсорному экрану, ворчал, что ведёт себя нелепо, чередуя нотации достоинства, бьющегося в приступах негодования, туманной улыбкой. Нет на Кадаре ни одного в здравом уме человека, что не ужаснулся бы, когда Шарлатан улыбается: его улыбка притчей во языцех стала с лёгкой руки особо ретивых подчинённых. Ею пугали любого, незнакомого с законами Кадары: раззявленый уродливый росчерк от уха до уха, фирменный знак качества, факсимиле подписи того, кто из тени держит руку на пульсе планеты. У Шарлатана руки замазаны кровью. Он ею причастился, занимая свой трон, и был коронован, и алые вязкие капли въелись ему под ногти – он снимал её с широких плеч, усеянных бисером пропитанной адреналином испарины в экзальтации, сцеловывал с прокушенных губ. Он опять улыбнулся. Тяжело сосредоточиться, когда мысли роем вьются вокруг богом забытой пещеры. Так он и написал, устав придумывать оправдания, и был почти провокационно лаконичен. В конце концов, королю не пристало быть многословным.