Тяжелая работа

апрель 1623 года

      Громады гор, лениво, подобно сытым потягивающимся котам подставлявшие свои бока и спины солнцу, утопают в цвету. Весна вступила в самую пору, когда не продохнуть от запаха цветов и опадающими лепестками как белым снегом устилает дороги, цветы увязают на черепичных крышах и срываются с них, сбитые в пышные легкие шапки, подобные морской пене. Городская стена, неприступно-надменная, взирает на текущую вдоль подножья реку и вьющуюся вслед этой реке дорогу с презрением, но сейчас, когда весенний ветер с озорством мальчишки пригоршнями подхватывает опавшие лепестки и осыпает ими серые валуны крепостных стен, это презрение кажется таким смешным.       По дороге на запад лениво плетется маленький паланкин, четыре носильщика смеются и из-под широкополых шляп улыбаются друг другу, улыбаются открытому, не зарешеченному окну и человеку, любующемуся через него на стыдливо прикрывающиеся розовой кисейной вуалью цветов горы.        — Вам понравится, Ва…       Пассажир молча, со снисходительной улыбкой глядит на раскрывшего рот носильщика, и тот замолкает, подавившись как костью вставшим поперек горла воздухом, едва не выпускает из рук шест паланкина.       — Прошу меня простить, господин, — поправляется он под взглядом насмешливых темных глаз, с великими предосторожностями, дабы не качнуть паланкин, выравнивает лямку шеста на плече. Тут же вновь его голос делается любезно-бодрым. — Но вам там определенно понравится! Остров Ганхва поистине великолепен и очень гостеприимен, вы выберете себе по вкусу любое место, любой дом! И для вашей супруги, разумеется, там найдется множество достойнейших занятий!        — И что, там не будет никого, кто может оказаться против моего появления на острове? — усталым, скучающим тоном обронил пассажир паланкина, лениво разглядывая свои ногти.        — О нет, что вы! — поспешил заверить его носильщик, замотал головой и, ища поддержки, переглянулся с другими. — Там добрейший народ! Любой крестьянин будет искренне рад поднести вам воду, умыть ноги, и предложит ночлег в собственном доме!        — А если я не хочу… каждого? — после короткой паузы с хриплым смешком бросил пассажир. — Если я хочу уединения?        — О, уединения там больше, чем где бы то ни было! — носильщик значительно поднял палец. — Леса, холмы… говорят, на острове лучшие ягодники во всей стране, лучший мед, а тамошняя свекла по своей лечебной силе подобна женьшеню. А еще там великое множество цветов, и по весне так красиво, что во всех других местах реке Хан впору обмелеть от зависти к самой себе. Если б я только мог, я бы сам отправился в Ганхва жить.        — А почему не Чеджу? — в глазах сидящего в полумраке паланкина вспыхивает лукавая улыбка, и столь ярко, что носильщик не удерживается от смеха.        — О-о, господин, — с нарочитой значительностью произносит он, — не мните, что мы забыли ваши заслуги. Чеджу — тюрьма, яма, грязь и навоз, тьпу! А Ганхва это рай на земле, недаром он на западе от столь дорогой вашему сердцу столицы. И ведь совсем рядом, а?        — Я сказал то, что я сказал, — устало вздыхает сидящий в паланкине человек, чуть высовывается из окна и кидает хмурый взгляд на петляющую позади дорогу, по которой тащится вторая четверка носильщиков с другим паланкином. — Рай так рай, просто дайте мне отдохнуть.       И два паланкина продолжили свой путь, чтобы после навсегда остаться на землях Цветущего Острова.