Тяжелая работа

где-то между 1608 и 1623 гг.

      Все смешалось в доме Ли. Все пять великих дворцов гудели, как растревоженный улей, пылали знамена, разорванным строем мечущиеся на ветру над каждой стеной, каждыми воротами, весь Хансон утонул в стенаниях, плаче и брани. Миру пришел конец.       В королевских покоях, невзирая на ревность и ненависть друг к другу, прежде немилосердно отравлявшую жизнь каждой, в один рыдающий комок сбились все женщины Его Величества, от первой жены до самой последней наложницы, и огромная зала была заполнена так, что ни один человек не смог бы протиснуться туда. Кто выл зверем, драл на себе волосы и ногтями разрывал грудь, кто причитал, ахая и охая, мечась от стены к стене и стрекоча подобно птице с подбитым крылом, кто сидел на полу, обхватив колени руками, с растрепанными, закрывающими лицо волосами, и молча, бездумно раскачивался взад-вперед или из стороны в сторону.       Осудить их было некому.       Охрана, превосходно выученные, вышколенные бойцы, прошедшие не одну чудовищную битву и по каплям выцедившие из своих жил человеческую горячую кровь и залившие туда жидкую ртуть, срывали шлемы с голов и ломали свои копья, оставляли посты и, не страшась ни казни, ни позора, бежали из дворца. Многие уже точили короткие узкие кинжалы заместо длинных боевых мечей, зазубривали и смазывали ядом лезвия. Никто не сохранил хладнокровия.       Страну обезглавили, само Небо попрало собственные каноны и поменялось с землей местами, не было больше стальной руки, удерживающей вместе вожжи тысяч и тысяч повозок, тянущих в разные стороны. Чосон рассыпалась, раскалывалась на куски, как глиняный горшок, провалившийся в глубокий колодец.       Те, кто мог, хватались за то последнее, что еще могли удержать, рвались вперед, стискивая зубы до вздувающихся на висках синих жил, брались за неподъемное, грызли глотки друг другу в борьбе за крохи рассыпавшейся песком власти. Ручьями лилась кровь, воды реки Хан потемнели до бурого, как в тот год, когда в столицу вошли японцы. Министры и сановники, слуги и евнухи, рабы, художники и поэты — все слились воедино в одном порыве спасти родину от неминуемой гибели, и рвали друг друга на клочки в самонадеянном и безумном желании сделать все по своему только разумению.        — Вы слышали? Нет, вы слышали?! Никогда прежде, даже при монголах, даже при этих треклятых ва не было ничего подобного!        — Да как такое возможно? У-у, да был бы жив Рю Сёнрён — умер бы вновь в тот же миг!        — Верно, надо ждать землетрясения — все мертвые вертятся в своих могилах!        — Я слышал, Ли Гваль возвращается с севера, и в этот раз чаша его терпения переполнена!        — У-у, лучше бы это чудовище сгинуло на войне, вместо того, чтобы мы все терпели сейчас подобный неслыханный позор и унижение!        — Унижение? Да что вы знаете? Да я видел своими глазами, как сам Хо Гюн вязал петлю из собственного шелкового пояса, чтобы удавиться!       Город кипел, как котел, придавленный сверху тяжелой крышкой, в котле этом кипел и рвался наружу расплавленный, бурлящий свинец. К полуночи ни у кого более не доставало сил его сдерживать — генерал Ли и правда прибыл в столицу. Не собравший войска, не подготовившийся для мятежа, он вскочил на коня, едва сокол принес в лапах срочное донесение, и гнал всю ночь, так что полумертвый рухнул перед самыми городскими воротами. Запылал мост от факелов, от гнева, искрами брызжущего из глаз людей, запылали главные ворота дворца, запылал тронный зал, когда толпа, сорвав двери с петель вместе с косяками, с теми же факелами, с мечами и копьями хлынула внутрь.       — Ну что еще, — с досадой, безо всякого вопроса протянул Его Величество, поднялся с трона, грозным взглядом окинул волнующееся у самых его ног людское море.       Сперва кто-то один несмело, дрожащим голосом бросил «Свергнуть тирана!», за ним заскулили с разных концов тронного зала, народ зароптал, громче стало бряцанье оружия — но все стихло, стоило только Его Величеству предостерегающе поднять руку.       Взгляд мужчины заскользил по искаженным смертельным страхом лицам, по макушкам и лбам, покрытым испариной, в свете факелов блестящей как свежеотлитые, неостывшие свинцовые пули.        — Безмозглые создания, — устало вздохнул Его Величество и расслабленно опустился обратно на трон, с самодовольной улыбкой погладил чисто выбритый подбородок, — неужели никому из вас не могло прийти в голову, что оно чешется?