Тихий залив

      Тяжелая тепловатая капля, ухитрившаяся угодить прямо за шиворот, медленно ползла по и без того взмокшей от пота и постоянной влажности спине. Поднимать голову почему-то совершенно не хотелось, потому рука просто небрежно черкнула очередную закорючку в отсыревшем и разваливающемся блокноте: энный проход, энный сектор, вертикальная вентиляционная шахта. Блокнот и в самом деле пора снова менять – совершенно нет никакого желания потерять все записи и начинать все с нуля. Уже сейчас на этих размякших, полужидких клочках бумаги ни черта не разберешь, а переписать все начисто руки не доходят. Или лень. Или и то, и другое. А вообще надо заказать, наконец, водоотталкивающую бумагу и перестать уже мучиться из месяца в месяц. Придется, правда, поделиться с кем-то своим пайком. Или отдать пистолет. А действительно, отдам я этот пистолет – на кой черт он мне сдался, уж и забыл, когда в последний раз им пользовался. А пайком за форму расплачусь – промокает, гадина. И расползается. Или воздух в катакомбах нынче такой едкий пошел, или же халтурить кое-кто на растворе начал. Знать бы еще, чем они там одежду нашу пропитывают. Паек забирать забирают, а штаны с курткой уже через месяц не годятся никуда. И обувь туда же. Менять надо место работы, вот что. Хоть на передовую, а только бы эту канализацию больше не видеть и не дышать тутошней отравой. Кстати, о птичках, вот и лёгкие уже дурковать начинают потихоньку…       – Слушай, ты можешь хотя бы пять минут не жевать? – проворчал Перкинс, делая пометку на склизкой стене. – Ты жрёшь уже с самого утра.       – Тебе-то что до этого? – равнодушно прошамкал Марчена с набитым ртом.       – Я не могу из-за тебя сосредоточиться. Ты, что ли, будешь мои записи исправлять, если я чего напутаю?       – Дыши ровнее. Твои каракули все равно никто не читает. Та-ак… норма превышена на тридцать пять процентов, – пробубнил он уже себе под нос. – Видишь, здесь всё равно никто, кроме нас, дураков, ходить не будет. Отравятся. Так что… дыши ровнее, в общем.       «Наша служба бесполезна и трудна…». Марчена, вообще говоря, в чем-то прав. Те усилия, что затрачиваются так называемыми поисково-саперными группами вроде этой на составление подробных карт подземных коммуникаций – а составить их, не облазив канализацию вдоль и поперёк, невозможно – в большинстве случаев бесполезны и не представляют никакого практического интереса. Все основные пути передвижения уже давно изучены, опробованы, освобождены от присутствия мин и нежелательных живых существ. То же и с обходными дорогами на случай непредвиденных обстоятельств. Тем не менее, поисковиков все так же регулярно гоняют по катакомбам, урезают под всяческими предлогами обеспечение, выговаривают за отставание от общего графика работ, равно как и за его опережение, и при этом, вдобавок, каждая скотина почитает своим долгом выказать свое превосходство – я, мол, герой-партизан, за свободу-равенство-братство жизни не жалею, а ты – крыса канализационная и место твоё на помойке. И попробуй только ему что-нибудь ответить, борцу с космическими завоевателями – получи внеочередное задание. А уж если не сдержался и по морде надавал, можно и без пайка остаться. Месяца этак на два. За хамское поведение, недостойное освободителя планеты. Предполагается также, что какие-либо упоминания о вредных условиях работы являются признаком моральной слабости и нежелания исполнять свой долг. А там и до предательства недалеко, как водится.       Сзади слышалась какая-та возня. Перкинс через каждые пять шагов чертыхался, проклиная невозможность курить «в этой чёртовой клопоморке». Марчена, судя по издаваемым звукам, покончил с внеплановым обедом и принялся прочищать горло, от души приложившись к содержимому своей фляги. К запаху сырости и нечистот прибавился острый сивушный аромат.       – Твою мать, Карлос, – с досадой и завистью в голосе объявил Перкинс. – Как ты можешь пить эту дрянь?       – Она разрушает токсины, – с невозмутимостью ответствовал напарник.       – Мозги она разрушает… – пробормотал Перкинс. Марчена выразительно хрюкнул, то ли от удовольствия, то ли сдержав смешок. – Ч-черт, опять сбился! Шеф, что мне нужно сделать, чтобы перейти в другую смену? С этой обезьяной работать невозможно.       Старший группы только мысленно покачал головой, не желая отвечать. Перкинс – известное брехло, для которого не существует таких тем, на которые он не разглагольствовал бы часами. По сему поддаваться на его провокации нельзя, так как «проклятая помойка» и «напарники-обезьяны» - его любимейший конёк, и заткнуть его, если он порядочно заведётся, практически невозможно.       – Если вы не уложитесь в план, Клифф, вам урежут жалование, – обычно это срабатывает как волшебное заклинание. – Кажется, совсем недавно вы возмущались как раз по этому поводу. Так вот, советую вам не отвлекаться на пустую болтовню, если не хотите, чтобы ваш паёк стал совсем мизерным.       Ответа не последовало. Очень хорошо. Пора переводиться. На передовую. К чёртовой матери этот гадюшник с этой скользкой гадостью на стенах и потолке, с этой лёгочной болезнью и Перкинсом с его бухтением. Уж куда как лучше там, наверху, словить свинец и разом отдать концы, чем сгнить здесь и превратиться в какую-нибудь водоросль.       А еще лучше в ближайшее же время – желательно, прямо завтра – обложить командира матом, надавать по морде снабженцу и рвануть куда-нибудь в лес. Или в горы. Или в болота, чёрт подери, только бы подальше от «свободы», борьбы и от борцов за свободу, самое главное. Эгоизм? Очень может быть. И малодушие, и эгоизм, и, может быть, трусость. Но кому, если честно, есть до этого хоть какое-то дело? Нельзя же всерьёз думать, что вот сейчас, в данный конкретный момент времени, кто-то из них там, наверху, хотя бы мельком подумает о таком человеке по имени Олег Карпович, и о двух других из его поисково-разведывательной группы. И о том, что большую часть своей никчёмной жизни они вынуждены проводить, ползая по трубам с блокнотами и карандашами в зубах, чертя никому не нужные схемы, а получая за это только дежурный пинок под зад за недостаточное рвение. Посему можно предположить, что на «подлое предательство» вышеозначенным Олегом Карповичем интересов человечества всем будет точно также наплевать.       К морю бы, подумалось вдруг. Хоть краем глаза поглядеть. Интересно, осталось ли хоть одно, не превратившееся в болотистую лужу, или, того хуже, в гигантский солончак? Чёрт, никогда моря не видел. Там, небось, хорошо. Вода и небо, голубые и бесконечные, соприкасающиеся у горизонта и подкрашенные закатывающимся Солнцем. А вдоль побережья тянется роща. Сосновая, желательно. Огромные такие, столетние сосны, чей смоляной дух чуешь за версту. Сосны на морском берегу… А у самого берега белый песок, по которому ходить надобно исключительно босиком – говорят, полезно. А ещё говорят, что стоит в воду по щиколотку зайти, глядь – а тебе уж ногу до колена оттяпали. А ещё там водоросли у берега, и дохлая рыба – на берегу. И всё это воняет… «Да какого чёрта?!» – подумал он вдруг сердито. Выдумал тоже – море! Нет там больше никакого моря, и сосны давным-давно превратились в сухостой, и небо уже давно никакое не голубое. Серое оно, угольно-сланцевое, и закат – уже и не закат вовсе, а так, марево мутное. А в песке уже лет сто как живут. Не походишь теперь по этому песку, ни босиком, ни в сапогах, и даже (так говорят) на броневике там не проедешь. Тьфу!       А не пошли бы Вы, Ваше превосходительство… в бухгалтерию, подумалось с весёлой злостью. Море он выдумал… Нет, дорогой мой, любимый и родной, с твоим врождённым эгоизмом и хронической меланхолией (и соответствующим везением) максимум, что тебе светит сегодняшним вечером (а также – завтрашним, послезавтрашним и так далее) – это увлекательнейшее занятие в виде расшифровки каракуль из трёх блокнотов с последующим перенесением полученной ценнейшей информации на карту, которая впоследствии будет годна разве что на туалетную бумагу. Вот тебе и море. Жизнь удалась.       Да… Жизнь удалась, ничего не скажешь. Позади – сплошные несбывшиеся идиотские мечты, впереди – бесконечные канализационные трубы, блокноты, карты и карандаши, которые ни черта не пишут. День за днём одно и то же. Всё та же квадратная командирская рожа – на рассвете, на закате, в редкие часы отдыха, за обедом, и даже, чтоб её, во сне. Начальственное лицо, знаете ли, должно неотрывно сопровождать своих подчинённых по ходу всех производимых ими действий, быть примером и стимулом для самосовершенствования. Если подчинённый не приемлет сего раздражающего присутствия и не проникается почтительным уважением к мудрости начальственной, означенный подчинённый недостоин существования на вверенном начальственному лицу участке… «Ты – шизофреник» – таков был итог его беспорядочно бежавших мыслей. Говорят, в жизни каждого наступает такой момент, когда нужно что-то поменять. Кажется, для него этот момент уже не за горами. «Так каковы же ваши предложения, сир?» - ехидно спросил он себя.       Можно сменить специализацию. Амплуа, так сказать. Сжечь блокнот вместе с карандашом на ритуальном костре, нарисовать на рукаве буковку «лямбда» и с автоматом наперевес ринуться на освобождение планеты. Автомата нет, вот в чём загвоздка. И никто не даст, разумеется. А с пистолетом мир, небось, не освободишь. И на штурмовики с пистолетом ходить не с руки. Несолидно как-то.       Ага, революционер из нас никудышный. Можно, в таком случае, попробовать вместо заветной буковки «лямбда» изобразить на рукаве не менее заветную пирамидку и, сделав рожу каменной и непроницаемой, ждать, что «Они» это заметят и примут страждущего и озлобленного, но чертовски перспективного картографа О. Карповича в свои светлые ряды. «Они», само собой, чихать хотели на перспективного картографа с его проблемами и переживаниями. Не картографы «Им» там нужны вовсе, и не пушечное мясо. «Им», может быть, вообще никто не нужен, кто знает… Но вот за самодеятельно намалёванную пирамидку можно и пулю в затылок схлопотать – всем известно, что на «Них» охотятся. А то ведь можно и в плен вражеский загреметь, под пытками сознаться там, что никакой ты не один из «Них», и всё равно получить причитающуюся пулю. Нет, это тоже не годится.       А можно ведь и сторону поменять… Да… Там у них хорошо, на первый взгляд. Жрёшь от пуза, папироски покуриваешь, казённое пойло лакаешь и только и делаешь, что ходишь в противогазе и лупишь всех подряд дубинкой. Чем больше покалечишь, выбивая показания, тем больше премия. Никаких забот. Ни о чём не надо думать, всё уже придумано за тебя. Тебе лишь надо туда вписаться. Всего-то на всего стать сволочью – и перед тобой открывается целый ряд дверей (и ворот).       Экий же козёл ты, братец. Мало там стать сволочью, ею там надо быть изо дня в день. И если вдруг в один прекрасный день кто-то решит, что степень твоей озверелости не дотягивает до общепринятой нормы, в тот же прекрасный день ты превратишься в мёртвую сволочь, выкинутую на свалку на съедение всем желающим. «Идиот», – подумал он, – «ты даже приблизительно не можешь вообразить себе обозримого будущего без пули в башке». Когда надо что-то изменить в своей жизни, чтобы не захиреть и не загнуться – это тревожный признак. Когда от самого себя и от всего, что делаешь, говоришь и думаешь, тошнит – это уже клиника. И кажется, об этом он уже неоднократно…       Кажется, земля под ногами трясётся. Впрочем, нет, не трясётся, а просто подрагивает, легко, но всё же ощутимо. И с каждой секундой чуточку сильнее. Группа остановилась. В мёртвой тишине тоннеля, нарушаемой только звуками капающей и подтекающей воды, всё более отчётливо слышался нарастающий гул. Перкинс поскользнулся на склизком бетоне, не удержал равновесия и растянулся во весь рост на покрытом вонючей субстанцией полу. Через секунду весь тоннель был поставлен в известие о богатейшем словарном запасе Клиффа, который крыл самыми непечатными выражениями свою работу, всю систему канализационного слива, своего нервно хихикавшего напарника, а также свою задницу, на которую он неудачно приземлился. На мгновение Карповичу показалось, что толчки прекратились и кроме Перкинса и капающей воды в тоннеле более не присутствовало никаких посторонних звуков. Марчена, кажется, раскрыл рот, собираясь что-то сказать…       …удар был страшным. Стены, насколько хватало видимости, пошли трещинами, пол вздыбился, словно под ним проснулся вулкан. Увесистый кусок бетона, с треском отломившийся от потолка, угодил Карповичу в плечо. Боль пришла с запозданием на несколько секунд, но он всё же успел «насладиться» ею в полной мере, перед тем как следующий осколок засветил ему в лоб, и он провалился в темноту…       …плечо будто превратилось в сплошной кусок боли, а каждое движение головой вызывало нестерпимую тошноту. Правый глаз заливало чем-то густоватым и липким на ощупь, и он в конце концов сообразил, что это кровотечение. С потолка небольшим ручейком стекала вода. Застонав, он попытался приподняться, но у головы на этот счёт было явно другое мнение…       …очнувшись вновь, он с удивлением обнаружил себя прислоненным к тому, что осталось от стены. В метре от него кто-то лежал ничком. Судя по комплекции, Марчена. Это было на нём. Проклятая тварь вцепилась ему в голову, с жадностью обхватив конечностями шею и подбородок. Первым же судорожным желанием было отодвинуться, уползти как можно дальше. Но мозг наотрез отказывался повиноваться, так что Карпович не мог даже пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от этого отвратительного и жуткого зрелища. Откуда же здесь эта дрянь? Пряталась где-то в вентиляционной шахте и вывалилась, потревоженная землетрясением? Почему не напала раньше, когда они были совсем рядом, абсолютно уязвимые? И да, с каких это пор у нас землетрясения, да ещё такой силы?..       Где-то неподалёку нечеловеческим голосом, от которого душа устремилась в пятки, заорал Перкинс. Явственно слышны были звуки борьбы и какой-то шорох – видимо, несчастный катался по обломкам и отчаянно сучил ногами. Боковым зрением Карпович уловил справа от себя какое-то движение. Ещё одно. Замерло в предвкушении. Растягивает удовольствие. Он инстинктивно попытался хоть как-то отползти, однако израненные конечности и травмированная голова немедленно воспротивились, и он только зарычал в бессильной злобе. Тварь напряглась, готовясь к прыжку.       – Пошла, пошла!!! – завопил Перкинс откуда-то из темноты. – Нет… нет! Снимите её с меня! СНИМИТЕ ЕЁ С МЕНЯ!!!       Карпович едва успел поднять здоровую руку, тщетно пытаясь защитить голову. Перед глазами, как в стоп-кадре, застыла панорама широко раскрытой зубастой пасти, а в ушах стоял предсмертный вопль Перкинса:       – ………СНИМИИИИИТЕЕЕЕЕ!!! ………

*****

      …Голова… моя голова… отпустите, не надо… почему так больно и так хочется есть?.. Есть… «Ищи» – шептало что-то. Нет… «Убей! Разорви!» – приказывало что-то, и сопротивляться совсем не было сил… нет… «Есть!» – требовало всё тело, словно превратившееся в один большой голодный комок… голову, голову не трогайте… «ЕСТЬ!» – кричала каждая клетка. Что же это, чёрт… ох, голова… что вы сделали с моей головой?.. «Ищи, убей, разорви, ищи…» – заглушить этот первобытный вой было уже невозможно…       …Ему не нужно было хорошо видеть в темноте. Он прекрасно ориентировался по запахам, коих здесь было невообразимо много. И самое главное, среди них был тот единственный, который интересовал его более всего – запах свежего мяса. Он чувствовал… нет, знал, именно знал, что мясо где-то поблизости. Беззащитное, трусливое и… сытное. Надо только добраться до него быстрее своих сородичей, которые ошивались где-то рядом. Добраться и утолить, наконец, этот ненасытный голод, этот огонь, сжигавший всё тело изнутри. От нетерпения он тихонько зарычал. Только добраться первым… только добраться…       Внезапно он остановился. Мясо было совсем близко, возмутительно близко. Однако что-то беспокоило его. От мяса не исходил этот неповторимый аромат страха, который пробуждал глубоко внутри восхитительную ярость и жгучее желание разорвать источник запаха на куски. Так вот, это мясо страхом не пахло, и это ему не нравилось. Он переминался с ноги на ногу, пытаясь сообразить, что делать дальше. Когтистые пальцы на руках сжимались и разжимались в ожидании момента, когда, наконец, можно будет вцепиться в чьё-нибудь мягкое горло. Или раскроить череп. Или…       …Голову… голову не трогайте!.. Как же больно, чёрт…       Он обнаружил, что почему-то лежит на спине. Конечности не откликались, словно были парализованы. Мясо стояло прямо над ним… нет, не мясо… Человек, чёрт побери, упрямо шептал слабеющий внутренний голос, изо всех сил сопротивляясь непрошенному чужому сознанию. Человек… стреляй… Стреляй же, чего ты ждёшь? Пристрели эту мразь, избавь меня от этих мучений. Ну же… да что вы делаете, мать вашу, пристрелите же её!..       …       – Кажется, это то, что нам нужно, командир. Возраст не более восемнадцати часов.       – Ты уверен?       – Абсолютно. Материал – свежее некуда.       – Фелпс будет доволен. Наконец-то… ладно, грузите их. Времени в обрез.       …       Что вы делаете… пристрелите её… пристрелите…