Один миллион терзаний

***

      Джин нервничает и потому скребет ногтем по столу. Прошло всего несколько минут, зато тянутся они словно вечность. Ему не сидится на месте, но как только он решается встать, то улавливает движение открывающейся двери и в переговорную вводят Намджуна. Синяки под глазами, режущая по сердцу худоба и отчужденность во взгляде сразу же пригвождают омегу к стулу.       Намджун улыбается ему краешком сухих облезающих губ. Он выглядит плохо и знает об этом, видит реакцию Сокджина и чувствует от этого резь в груди. Не такой взгляд ему хочется видеть и не так Сокджин должен его встречать, не сидя за пуленепробиваемым стеклом лишь с небольшими отверстиями для прохождения звука.       Суд был две недели назад и они его проиграли, несмотря на то, что Сокджин хорошенько подкорректировал улики в пользу Намджуна. Не сработало. Капитан сразу же нанял адвоката и вместе они подали апелляцию. Пришлось найти каких-то родственников альфы, чтобы это провернуть, оббегать кучу инстанций, получить тысячу печатей ради еще одной печати — будь проклята эта бюрократия! — и наконец позволить себе оспорить решение судьи.       Но Намджун все равно приговорен к двум с половиной годам и его прямо из зала суда увезли в «институт коррекции поведения» в Кёнгидо. В течение двух недель посещения были запрещены и Джун медленно сходил с ума от тоски, ограниченности и тотального контроля. Поначалу ему совершенно нечем было заняться, будучи лишь запертым в четырех стенах с одним комплектом робы и собственной миской для еды. Жаль, что Корея в этом плане не перенимает опыт скандинавских коллег, потому что даже самые смелые ожидания Намджуна о тюрьмах родины не оправдались — всё было гораздо хуже.       Позднее же ему и остальным «новичкам» пришлось работать, благодаря чему время проходило стремительнее, хоть и было тяжелее физически. Каждый новый день становился до отвращения точной копией предыдущего с неизменным распорядком, работой, одними и теми же людьми, одинаковыми маршрутами и безвкусной баландой вместо еды. И вот перед ним Сокджин как нечто лучшее, что есть в жизни Намджуна.       Намджун не может насмотреться, Намджун не может нарадоваться, Намджун не может. Он не может держать Сокджина рядом, это слишком. Видно же, что Джин весь на нервах и дергается по инстанциям, волнуется и не живет счастливо.       — Не приходи больше, — сказать это, глядя в глаза омеге, у него не получается, тот следователь, догадается обо всем сразу же.       А Джин и без этого все прекрасно понимает, и от негодования у него раздуваются ноздри. Дать бы Намджуну хорошую затрещину, вот только поганое стекло режет связывающие их нитки одну за одной. Сокджин, однако, вовсе не тот, кто плавает по течению и его так просто не переубедить.       — Поскольку ты в «дэ» пока что, я могу навещать тебя только два раза в месяц. — говорит он деланно спокойно, но напрягшись всем телом, — Что мне принести тебе в следующий раз? — омега знает — Намджуну плохо здесь и нужно сделать все возможное, чтобы проводимое в заключении время стало чуточку лучше. — Я приготовлю что-нибудь, скажи, что ты любишь? И, может, книги? Какие ты-       — Ты глухой? Я говорю тебе не приходить больше! Засунь себе свои книги куда подальше, Сокджин! — Намджун кричит на него и вскакивает со стула, — Ты оказался бесполезным, — от лжи больно обоим, — Я хочу в камеру, уведите меня!       Сокджин дергается, закусывает губу и, не моргая, наблюдает за тем, как Джуна конвоируют обратно. Он не пытается его остановить, потому что в данный момент это лишнее. Джуну нужно еще время и тот его получит.       Только оставшись наедине с собой Сокджин позволяет себе всхлипнуть, тут же зажимает рот, трет лицо ладонями и успокаивается в течение еще нескольких минут, сидя с закрытыми глазами. Все звуки стихают, но омега знает, что за дверью стоит конвой, который ждет его, чтобы проводить на выход, однако с чувством такта у сержантиков все в порядке и они не беспокоят Сокджина, позволяя высидеть отведенное время.       Ему не обидно и он не злится, он знает — Джун так от отчаяния и желания оградить Джина от всего этого дерьма. Но Джину не приятно, все же, Намджун был резок, однако на этом все. Своего альфа не добился, нет уж, они в одной любовной лодке и Намджун зря старается. Джин приготовит кучу еды, наберет книг в охапку и придет снова через две недели.

***

      Капитан Ким отстранен от дел. Сверху решили, что омега заработался и потому не смог сопротивляться ветреным чувствам. Ему дали неделю на то, чтобы выкинуть из головы всю дурь и с холодным рассудком вновь вернуться в строй.       Однако вместо этого Сокджин валяется в кровати всего день, а оставшиеся терроризирует адвоката, с еще большим усердием самолично выстраивает доказательную базу в пользу альфы и второй раз едет в Кёнгидо.       Намджун к нему не выходит. Конвой сообщает Сокджину, что осужденный от встречи отказался и даже на словах ничего не передал. Сокджин все равно не уходит. Ему, конечно, неприятно и да, теперь он сердится, но он понимает. Намджун сидит в тюрьме и это большое испытание для психики. Сокджин знает, что как бы ему не было плохо, Намджуну в тысячу раз хуже и поэтому нужно быть сильным, запастись терпением, дать понять альфе, что все это не короткая интрижка, что Сокджин с ним и у него к Намджуну чувства. Он тот, кто дождется, встретит и поможет всем, чем сможет и даже больше.       Спустя час он все же уходит — время, — но прежде оставляет для Намджуна посылку с не быстро портящейся едой и книгами, между которыми вкладывает короткое письмо.       «Джун-а.       Пожалуйста. Я приеду через две недели, выйди ко мне. Если не хочешь видеть меня, то хотя бы передай что-нибудь на словах или напиши мне письмо.       Джун-а, я скучаю.       Прости меня. Я виноват, что ты там, но я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы помочь тебе. Все скоро закончится».       Намджун читает письмо сразу же, как только его приносят. У альфы сердце сбивается с ритма от волнения, Джин упертый и преданный, самый лучший. Намджун жалеет, что втянул капитана во все эти тяжбы и поставил крест на его карьере и счастливой жизни.       Намджун хранит письмо во внутреннем кармане спецовки прямо у груди. Намджуну снится Сокджин. Намджун тоже скучает.

***

      Но когда Джин приезжает вновь, Намджун снова отказывается от встречи, чем заслуживает многоэтажный мат в свой адрес со стороны омеги. У сержанта уши сворачиваются в трубочку от выплеснутого на него сообщения, а Джин, пользуясь полномочиями старшего по званию (хотя здесь он никому не указ), требует передать «этому мудаку» все дословно.       Тем не менее, омега заботливо перепроверяет свою посылку, прежде чем отдать на досмотр, вкладывает заранее написанное письмо и досыпает барбариски из карманов.       Из-за своего промедления Сокджин едва не опаздывает на электричку и позволяет себе отдышаться от бега только заскочив в вагон. Людей много, но омеге удается найти свободное местечко у окна по направлению движения.       Он погорячился. Не нужно было говорить всего этого, у Намджуна там и так не сахар, а тут еще… Но с другой стороны, может хоть так Джин спровоцирует его на встречу и даст понять, что ему, вообще-то, не все равно. Зато потом, когда они встретятся, Джин скажет этому дурню, что, кажется, по-настоящему сильно любит.

***

      «Джун-а,       Не беси меня. Я трачу много денег и времени на дорогу, так что имей совесть! И кушай хорошо».       Намджун улыбается. Он только что послушал аудиальное сообщение и чуть не умер от стыда и от смеха одновременно. Джин раскрывается для него с совершенно других сторон и альфе это нравится. Ему вообще нравится все, что так или иначе связано с омегой и тот прав, пора заканчивать — Джин с ним. Джин скучает. Джун скучает. Все и так сложно, а он запутывает все еще сильнее, пора завязывать.

***

      Намджуну немного стыдно за свое поведение, поэтому он покусывает нижнюю губу и не знает, как лучше начать разговор: извиниться или вести себя как ни в чем не бывало, но первым начинает Сокджин, пообещав пристрелить альфу из табельного за подобные выходки. Ситуацию разряжает смех обоих и разговор идет как по-маслу. Джину многое хочется рассказать, в первую очередь — о подготовке к новому судебному заседанию. Омега настроен решительно, заверяет, что в этот раз их сторона выиграет и Намджуну уже сейчас можно паковать свою щетку и носки, потому что свобода не за горами. Намджуну очень хочется в это верить и он даже вполне искренне благосклонно улыбается, но надежд не питает.       Тем более, что Сокджин не приходит ни через четырнадцать дней, ни через пятнадцать, ни через двадцать. От него нет ни посылок, ни писем, ни новостей, только горечь обиды и непонимания, осевшая где-то внутри Намджуна. Случилось ли что или Сокджин просто передумал заниматься расточительством своей жизни на альфу-уголовника? Адвокат тоже не в курсе, говорит, что созванивался с Джином по меньшей мере неделю назад и никакой информацией не располагает. Намджуну неспокойно и страшно, но омега внезапно заявляется на свидание, сияет широченной улыбкой, выглядя немного осунувшимся и вымученным.       — Прости, — первое, что слышит Джун, заходя в переговорную. Узнав о визитере, ему так хотелось прибежать сюда на всех парах, схватить Джина в охапку, пригласить тюремного священника и узаконить право на собственность. Но все, что ему остается, — это повернуться к стене, остановиться, идти мерным шагом, когда того требует конвой, и не дать ни одного повода скрутить и упереть себя лицом в пол.       Намджун не может найти себя в водовороте эмоций. Где был Джин? Стоит ли на него злиться? Продолжать ли волноваться? Спросить? Дать самому рассказать? Будет ли сказанное правдой? Джун умеет считывать ответы с мимики и жестов, а Сокджин перед ним открыт и прост, будучи лишь любящим омегой, оставившим где-то за дверями личину капитана полиции. Но все же.        — Прости, что долго не приходил, — повторяется Сокджин, прикусывая щеку изнутри, — У меня…       — Была течка? — запах омеги Джун чувствует даже сквозь маленькие отверстия. — С кем развлекался?       И отчего-то яд на губах оказывается сам собой. Джун жалеет о сказанном, но и не спешит забрать слова обратно, хоть и знает, что они ранят больнее всего. Он не чувствует от Джина чужих запахов и никаких колец на его руках уж тем более нет, как и каких-либо сомнений в верности омеги, однако отчего-то злится. Намджуну хочется Джина до скрежета зубов — себе. Присвоить, пометить, держать рядом. И рычать на всех, кто подойдет слишком близко. В голове даже проскальзывает мысль о стремительной одичалости в тюрьме, ведь у него впервые все настолько до первобытности запущенно, но рациональность наталкивает на другие ответы «почему». Истинность оплетает каждую клеточку в его теле, чтобы убить сразу же, если они с Джином не решатся на совместные горе и радость. Однако вопреки всему Джун вынужден быть запертым на миллион замков во время самого уязвимого момента в омежей жизни. И злость (которая, к слову, стихает так же быстро, стоит только Джину нахмурить лоб, складки на котором Джун так мечтает разглаживать пальцем в будущем) вовсе не на омегу, а на жизнь и судьбу, которая ими играется весьма жестоко.       — Идиот что ли? — в такие моменты Сокджин особенно сильно жалеет, что не может трогать Намджуна, иначе бы точно проехался ему по хребту. А Намджун потрогал бы по-другому. Злость Джину к лицу. Намджуну ночью определенно приснится то, как они бурно могли бы мириться в их будущей общей спальне. Это было бы прекрасно, но думать о таком сейчас очень горько.       Не меньше складок на лбу Намджуну нравятся и пухлые красные щеки, кривоватые пальцы, сжимающие брюки, и терпкие едва уловимые нотки в запахе. Стоит все-таки разрядить обстановку, ведь время их встреч чересчур скоротечно, а смущающийся следователь для Джуна — как сокровенная фантазия.       — «Если ты меня любишь, в следующий раз приходи в юбке и без нижнего белья».       И действительно, сказанное выбивает из Сокджина и воздух, и остроумие, и способность адекватно мыслить. Он еще не очень-то отошел после пережитой довольно тяжелой течки и фразочки от Намджуна с этим его голосом, глубоким и чарующим, к чертовой матери выкручивают все внутри него. Джун смеется, шутник чертов, но омега все еще не простил его за подозрительность и необоснованные обвинения, поэтому продолжает показушно злиться, хоть и чувствует что-то совершенно теплое и нежное в груди при виде Намджуна. Пальцы на его ногах непроизвольно поджимаются в узких ботинках.       — Идиот, — все же выдавливает смущенный донельзя Джин, уже во всю рисуя в голове ситуативные картинки.

***

      Сокджин оказывается немного чудаковатым омегой с очень странными шутками. Иногда Намджун не понимает логики его мыслей, а иногда восхищается омежьим конструктивом. У Сокджина смешно шевелятся плечи, когда тот не может успокоиться после удачной шутки, а у Намджуна никак не получается даже перед зеркалом научиться так театрально закатывать глаза, как это делает омега в моменты своего недовольства. Следователь Ким и Джин на свиданиях в тюрьме совершенно разные, но это нравится Намджуну. Омега перед ним сияет новыми гранями, раскрывается словно бутон, превращаясь в великолепную дамасскую розу. Сокджин очень добрый по натуре и в то же время мнительный. Он ко многим вещам относится довольно скептически, но не к Намджуну. Чувства младшего не вызывают у омеги не единого сомнения, ведь у Джуна все написано на его широченном лбу.       Однажды ночью, размышляя о них, как о паре, и думая о будущем, Сокджин решает для себя, что даже если альфа остынет к нему чувствами, Сокджин попытается привязать его к себе всеми способами и оттянет момент разлуки как можно дольше.       А осужденный Намджун перечитывает письма, хранит в жестяной коробке из-под чая пару нетронутых барбарисок, а в памяти — дебильный сокджинов смех.

***

      У Сокджина большие неприятности на работе. Нельзя служить в органах, будучи связанным с личностью, имеющей проблемы с законом. У Джуна этих проблем выше крыши, а то, что они с Сокджином связаны, не подвергается сомнению даже кимовым начальством. Его то и дело вызывают на ковер и придираются, придираются, придираются… На самом деле полковник их отделения не хотел бы отпускать довольно мозговитого следователя, поднимал вопрос об его разжаловании чуть ли не до простого лейтенанта, чтобы отделаться малой кровью и оставить в покое, но оснований на то не было. Уволить его тоже пока не могут, ведь с Намджуном они не в браке и предъявить кроме косвенного «все знают» Сокджину нечего. Однако прессинг в его сторону не прекращается ни на день, и уже сам капитан отсчитывает смены, чтобы со спокойной душой положить на стол заявление по собственному.       — Капитан Ким, останься, — после собрания его просят задержаться. Сокджин опускается обратно на стул и прекрасно понимает, что грядет очередная головомойка. Оставшись тет-а-тет с подчиненным полковник позволяет себе закурить и какое-то время смотрит на Джина, будто бы подбирая темы для беседы. Младший и так знает сказанное наперед, ведь разговоры наедине с ним ведутся всегда одинаковые.       — Может, еще один отпуск, а? — мужчина выпускает клубы дыма и тушит сигарету в стеклянной пепельнице, начиная громко кашлять. Сокджин еще полгода назад метил в такое же полковничье место и предсказывал себе такую же участь легочных болезней. Он и сейчас задыхается, но уверен совершенно точно — как только отпустят Намджуна, все наладится. А полковник тем временем продолжил: — Как насчет двух недель? На Ырванни? Там хорошо и не далеко, всегда можно вернуться. А может, Наксан? Или вообще на Чеджу, а? Полежишь на песочке, погреешь косточки и выкинешь все ненужное из головы.       Звучало это чертовски здорово и соблазнительно. До встречи с Намджуном Сокджин грезил пляжем, даже открытку повесил на пробковую доску в кабинете и пару раз требовал себе отпуск, который ему все переносили и переносили, пока не появилось крупное дело о мошенничестве. Ему так хотелось отдохнуть где-нибудь в тепле, чтобы с морем и царапающими ступни ракушками, но сейчас… эта ерунда его не волнует. Капитан прекрасно понимает: начальству нужна от него прежняя повышенная работоспособность наизнос, высокая раскрываемость, решительность и черствость, которые карточным домиком рассыпались после появления альфы. Сокджин был ценным кадром, отпускать его просто так никому не хочется и лучше его замаслить, дать ему то, чего он так отчаянно хочет, чтобы перебесился, отдохнул и выбросил из головы тормозящую его пассию.       Сокджин улыбается и качает головой. В папке перед ним лежат материалы мелких дел, которые он расщелкает как фисташки за пару-тройку дней. Ничего стоящего ему не дают, зато снова хотят сделать из него едва ли не биоробота, который всего себя отдавал лишь работе еще несколько месяцев назад, но времена изменились.       Конечно, это все еще дело его жизни и самая большая мечта, но у Сокджина нет никаких сомнений в том, что все это шелуха в сравнении с тем, что он может потерять истинного навсегда.       В том, что Намджун его истинный, Сокджин более, чем уверен. Чувствует. Он никогда не поднимал этот разговор с альфой, но этого и не нужно, все и так понятно, ему-то уж точно.       — Пожалуй, откажусь, — Сокджин вежливо улыбается и хлопает по рабочей папке перед собой, берет ее и ежедневник в руки и поднимается из-за стола. — Много работы. Сами понимаете. Разрешите идти?       Полковник поджимает губы и кивает нехотя. Несмотря ни на что, Джин все такой же упертый и в Намджуна своего клещом вцепился, вовек не отцепишь. Какой-то малой частью себя полковник его понимает — у него на видном месте фотокарточка мужа с сыном на руках. Но Кима отпускать он никак не намерен — слишком талантливый, найти ему замену будет весьма не просто.       А у Сокджина будто камень с души свалился. Он сделал все правильно и жалеть ему не о чем. И работу он найдет. Другую. Не такую вымечтанную, но тоже хорошую. Сейчас же нужно терпеть — для их борьбы требуются не малые деньги.

***

      Однажды утром Джину приносят посылку, чудом застав его до суточного дежурства. Адрес отправителя отсекает все сомнения в том, кто бы это мог быть. Джун впервые отправляет ему что-то большее, чем письмо, поэтому Сокджин, сверившись с часами и уверив себя, что успеет, прямо в коридоре разворачивает почтовый пакет и вынимает из него книгу, обернутую в газету. На свидания Джин притаскивал с собой две-три книги для Джуна, а потом высылал посылку еще с чем-нибудь среди недели. Намджуну нравилось читать, а Джину — не то чтобы нет, но книжным червем он не был. Если посоветовал кто или попалось что-нибудь стоящее, в свободную минутку можно и почитать, но стечение таких обстоятельств было для него весьма редким явлением.       Возвращенный Намджуном роман омега не читал, но многое о нем слышал. Пока он не понимает, в чем смысл, но письмо, приложенное к книге все объясняет. В нем альфа замечает, что Джину стоит открыть разворот на заложенном месте и прочитать выделенные строки. Намджун нашел их весьма занимательными и решил поделиться, чтобы Джин узнал себя. Закладкой служит фантик от барбариски, а на предложенной его вниманию странице карандашом выделены абзац от сих и до сих, что конкретно стоит прочитать. Джин садится прямо на пол, наплевав на то, что вообще-то в отглаженных черных брюках и можно сесть на стул как подобает.       «… она увидела вошедшего в комнату мистера Дарси. Гость сразу же осведомился о ее недомогании и объяснил свой визит желанием удостовериться, что ее самочувствие улучшилось, — перед глазами Джина день, когда он обрабатывал раны Намджуна. И день до этого, когда с особым усердием перебирал чуть ли не каждое зернышко, чтобы сварить идеальный рис. Он тогда все еще колебался, но уже вовсю волновался за здоровье худющего и впоследствии избитого альфы.       — Она ответила с холодной учтивостью. — (но это, конечно, не про Джуна), — Он немного посидел, затем встал и начал расхаживать по комнате. Элизабет была озадачена, но ничего не говорила. После нескольких минут молчания он стремительно подошел к ней и сказал: — Вся моя борьба была тщетной! Ничего не выходит. Я не в силах справиться со своим чувством. Знайте же, что я вами бесконечно очарован и что я вас люблю!»       Слово «люблю» было обведено в кружок и стрелка от него вела на пару строк вниз, к продолжению: «...Дарси поторопился рассказать ей обо всем, что пережил за последнее время и что так волновало его в эту минуту. Он говорил с необыкновенным жаром. Но в его словах был слышен не только голос сердца: страстная любовь звучала в них не сильнее, чем уязвленная гордость. Его взволнованные рассуждения о существовавшем между ними неравенстве, об ущербе, который он наносил своему имени, и о семейных предрассудках, до сих пор мешавших ему открыть свои чувства, убедительно подтверждали силу его страсти, но едва ли способствовали успеху его признания».       Каким же придурком он тогда был. Джин прекрасно помнит свои терзания, а ведь так и не признался Джуну в чувствах как подобает. Кивнул тогда — да, но это смех и только. Однако Намджун в том кивке увидел столь многое, что этого хватило. Прислав книгу, он дал понять, что все хорошо, что он и сам все понял, не обязательно объясняться. Омега весь день думал об этом: своих чувствах, Намджуне и их недоотношениях. Не колеблясь, поступи он иначе и сейчас… что было бы сейчас? Возможно, они бы уже давно с усердием вили собственное гнездо, а не вот это все.       Ответное письмо Джин шутливо начинает с фразы: «Как ты, Элизабет?»

***

      Чонгук считает Сокджина чертовым психом. Какое-то время он даже обижался и если бы не доводы Тэхёна, то не разговаривал бы с Кимом и поныне. Он не понимает, как тот мог угодить в ловушку альфы с его-то опытом! А ведь Чонгук знакомил старшего со своими и тэхёновыми друзьями, которые и альфы отличные, и судимостей не имеют, а тут на тебе — «люблю, трамвай куплю» и слащавая омежка вместо его волевого хёна. Плеваться хотелось от историй Джина, а Тэхён, предатель эдакий, наоборот, слушал их взахлеб и всячески поддерживал Кима, советы какие-то давать пытался и требовал даже самых мельчайших подробностей. Омежья солидарность, чтоб ее. На этой почве в их семье возникало все больше ссор, потому что нет, Чонгук этого Намджуна лично скручивал и в браслеты упаковывал не для того, чтобы его любимый хён иссыхал от невесть откуда взявшихся чувств. Но в последнее время Чонгук стал замечать за собой, что уже не так радикально настроен к Намджуну и выбор Сокджина — это выбор Сокджина, который нужно уважать. И все же, пока омеги распивают чай на кухне, а Сокджин делится пересказом очередной поездки в Кёнгидо, Чонгук сидит на полу возле манежки и успокаивает свои мысли, глядя на маленькое чудо. Нет, своего сына он точно убережет от всяких гадов. Только проверенные парни и никак иначе.

***

      Ведя дело параллельно официальным представителям, Джину многое удается выяснить. Ему, конечно, помогает Чонгук, которого капитан очень подставляет своими просьбами, но у младшего и мыслей нет сопротивляться, только слова недовольства для галочки. Сокджин его друг и раз так вышло, то от кого ему еще ждать помощи, как не от Чонгука?       Им удается определить последовательность и принцип намджуновых махинаций и как следствие найти хвосты запросов и локаций. Сокджина могут уволить по статье за такое и даже привлечь к ответственности, но его это не сильно волнует. Он тут же зачищает все найденное, чтобы оборвать все тянущиеся к Намджуну нитки и выиграть предстоящий суд. Прошло уже три месяца, как альфа в тюрьме, но все складывается против них.       — Продашь мою квартиру? — Намджуну ничего не остается, как предложить это. Деньги, что он оставил для себя в качестве «компенсации» нашли и изъяли вместе с банковскими процентами, а иных сбережений у него не было. Сокджин отдавал всю свою зарплату на зарплату адвокату, поездки и передачки, а Намджун чувствовал себя бесполезным и обременительным. Ему хотелось хоть как-то помочь Джину, который вытягивает их двоих из кучи дерьма пусть и на широких, но все равно омежьих плечах. Его однушка в спальном районе и с недавним ремонтом, так что должна хорошо и быстро продаться, но Сокджин на это не соглашается.       — Я все равно не смогу там жить после всего этого, — бросается доводами альфа, но Джина не переубедить.       — Продадим обе, когда тебя выпустят. И купим дом. — в глазах его уже лужайка, по которой несется их общая собака, маленький огород и большое черешневое дерево, которое красиво цветет по весне. После появления в его жизни Намджуна, омеге хочется совершенно других вещей, какой-нибудь до жути приторной банальщины и семейного уюта, чтобы как у всех и даже лучше, чтобы заботы были не такими глобальными, а счастья от этого всего было побольше.       Намджуну идея нравится, но деньги-то нужны сейчас. Джин отмахивается, уверяет, что думать надо не об этом, и соскакивает на другую тему. Сейчас ему больше хочется узнать, какой пирог для Намджуна вкуснее: морковный или яблочный. И в этом весь он.

***

      В тире как всегда полно народу и слишком шумно. Наушники спасают от лишнего, и Сокджин хладнокровно попадает трижды в десятку, и по разу в девятку и семерку. Стрельба помогает ему отключиться от всего и сосредоточиться на одном единственном — выстреле, который предстоит совершить. Сокджин так чистит мысли, которые у него совершенно не в порядке. Он сильно скучает по Намджуну и ему уже осточертели эти встречи за стеклом. Единожды обнявшись, они связали себя настолько крепкими узами, которые вряд ли можно разорвать. И в то же время Джину кажется, что в первое время будет очень тяжело. Накинутся они друг на друга как дикие животные или не коснутся ни разу, привыкая постепенно к новому этапу в своей жизни? Джин ничего не знает, он боится предполагать и загадывать, но ждет суда, кажется, больше, чем ждал день рождения в детстве.       — Мажешь, капитан, — Сокджин не слышит этого, но читает по губам не пойми откуда появившегося Чонгука. Вот еще. Он фыркает и делает последние три выстрела, один из которых вообще мимо цели. Чонгук присвистывает, держа руки в карманах и качая головой так, будто он тренер какого-то неумехи. Раньше Сокджин так не косил и потому злится от досадных промахов, снимает наушники и перезаряжает магазин, но Чонгук перехватывает его за локоть и предлагает выпить кофе. Да, наверное. Джин стоит несколько секунд, вслушиваясь в чужие оглушительные хлопки, и понимает, что надо бы, тем более, что Чонгук в последнее время говорил с ним только по делу и это жутко расстраивало.       — Как дела? — интересуется младший уже сидя за столиком. Джин греет руки о кружку, наблюдая, как стремительно умирает его капучино. Он устал и даже не представляет, как Намджун умудряется шутить и улыбаться. В последнюю их встречу Джин как идиот разрыдался, а ведь так не хотел показывать свою слабость перед тем, кто гораздо больше нуждается в поддержке и помощи.       — То еще дерьмо, но сойдет. — Джин не видит смысла врать Чонгуку и не хочет. Мелкий стал единственным в отделении, кто не смотрит на него осуждающе, хотя все еще не одобряет выбор своего хёна. Но об этом он говорит только лично, а так за старшего стоит горой. Чонгук не терпит шушуканий за спиной капитана и перессорился на этой почве со многими сослуживцами. Однако дело касается Сокджина, так что все правильно.       — Может, поживешь у нас пока что? — состояние Сокджина в последнее время их с Тэхёном сильно беспокоит. Омега одной ногой в депрессии после письма о том, что в тюрьме была драка с участием Намджуна и посещения для того на время запрещены. При этом в письме не было никакой информации о состоянии альфы, из-за чего мнительный Сокджин накручивает ситуацию до абсурда, будучи уверенным в том, что тот лежит в изоляторе с отбитыми почками. Омега не находит себе места, отправил уже несколько писем, но ни на одно не получил ответа. Успокаивает лишь то, что суд будет через три недели. Это же и пугает. А что если…?       — Вот еще, — фыркает он, — Стеснять вас с Тэ и бэйбика я уж точно не намерен. Не переживай, вешаться не собираюсь, — Сокджин давит улыбку и топит остатки пенки в кофейном водовороте. С Чонгуком ему всегда было хорошо, хотя он тот еще придурок. Джин без понятия, что Тэхён в нем нашел, как и без понятия, что он сам нашел в Намджуне, но эти трое сейчас единственные, ради кого ему все еще хочется жить. Слабость пришла откуда не ждали. Джин всегда был со стержнем внутри, легко обходил преграды, но что-то пошло не так. Сейчас он ощущает себя самым слабым и никчемным человеком на планете, ведь теперь вообще не уверен, что выиграет суд. Под Намджуна копают так, будто он враг народа. После суда некоторые пресмыкающиеся перед прокуратурой газетенки ввели переменную «М» — monster, и клеймили Намджуна тем, что он подвергает сомнению корейское правосудие, смеется над конституцией, обнадеживает людей зазря и чуть ли не готовит госпереворот, но читательской поддержкой такая позиция не зарядилась. Впрочем, газеты уже давно потеряли интерес к Намджуну, хотя Тэхён писал несколько статей в довольно крупные издания, они даже были напечатаны, но былого отклика уже не получили. Народ потихоньку подзабыл об ими же прославленном герое. Поддержки ждать больше не приходилось и в этом бою они с Намджуном в сильном меньшинстве.       Чонгук знает, что у Сокджина не так много козырей. Они, конечно, хорошо постарались, но и следователи, ныне ведущие дело, не сидели сложа руки. Адвокат уже и вовсе пытается уговорить Джина настаивать на уменьшении срока, нежели об оправдании, но омега не умолим.       Какое-то время они молча сидят, думая о своем. Кофе у бариста не удался, но Сокджину даже в кайф пить горькое месиво. Ему очень хочется, чтобы все это наконец закончилось. Вот бы собраться на кухне у Чонов и поболтать о мелочах, поедая куриные крылышки, а не бесконечно думать о том, как вести себя на суде и как не сжирать себя от чувства вины за то, что Намджун оказался за решеткой.       — Хён, — кажется, Чонгук зовет его не в первый раз. Сокджин выныривает из мыслей, видит недовольную рожу младшего перед собой и подпирает щеку рукой, слегка улыбаясь.       — Ну чего тебе?       — Я не против Намджуна, — «он тебе хён вообще-то» — успевает вставить Сокджин, — И я поддержу тебя в любом случае, так что прекращай уже страдать фигней. Нашему мелкому в скором времени понадобится друг и было бы хорошо, если бы они были не с очень большой разницей в возрасте, — в улыбающемся пацане с трудом можно узнать лейтенанта Чона. Таким он бывает только в компании своих. Очередной намек старшим прекрасно понят. У Чонгука пунктик о том, что их дети тоже должны дружить, а Тэхён и вовсе погряз в мечтах породниться с еще даже несуществующим альфочкой Кимов. Джин совсем не против (хотя его и не спрашивали особо). Дождаться бы только Намджуна и поболтать с ним на этот счет, игнорируя презервативы. Он иногда жалеет, что альфа тогда не разложил его на столе в кабинете, может, Джин бы уже и носил свою бусинку под сердцем, отчего ждать было бы немного легче. Но Намджун словно Джимини Крикет наяву. Даже поцелуй у Джина и тот не взял, лишь мазнув губами щеку. Как его такого совестливого вообще могли осудить?       — Договорились, — улыбается он и залпом допивает остатки кофе. Чонгук действительно лучший в мире друг, раз смог расшевелить и встряхнуть его — некогда педантичного и безукоризненного офицера.

***

      — Он такой не потому, что стал слабым, — размышляет за ужином Тэхён. — Просто они истинные, ты же знаешь. И чем сильнее их чувства, тем больше тревога. Это просто природа мечется и пытается их стянуть болью, мол, не страдайте уже, видите же, как плохо, будьте вместе. Ей же невдомек, что они так не по собственной воле. Если мы расстанемся, то почувствуем то же самое…       — Не неси чушь, Тэ.       — Это не чушь!       — Я про наше расставание, — Чонгук хмурится.       — А. Ну я же для примера просто. — он кладет руку поверх руки мужа и улыбается, чуть сжимая пальцы. Тэхён ничего такого не имел в виду. Он по Чонгуку скучает каждую минуту и даже не представляет, смог бы он справиться так же хорошо, окажись на месте Сокджина, — Вот увидишь, как только они будут вместе, Джин-хён снова станет прежним и будет гонять тебя в шею!       — Эй, ну хватит. Ешь уже!       Тэхён хохочет, пережевывая кусочки мяса, но затыкается, стоит только услышать плач сына по радио-няне. Сейчас его очередь успокаивать.

***

      Джин уснул довольно поздно, следя за поворотами жизни Элизабет, так что просыпается в неудобной позе и с книгой под животом. Он не очень любит такие истории, но Намджуну вроде как понравилось, так что стоит довести начатое до ума. Тем более, что ему действительно пора переключаться на что-то иное помимо работы. Джин готовится к увольнению постепенно, хочет отвыкнуть от бешеного графика, увлечься чем-то иным и сместить службу в органах с пьедестала куда-нибудь на задворки жизненной важности.       Сегодня у него выходной и он согласился посидеть с сыночком Чонов, дав молодым родителям шанс на полноценный сон и не только. Тэхён обещал привезти ребенка ближе к обеду, а Сокджин вдруг занервничал, видя, что на часах уже половина двенадцатого. Он, конечно, уже возился с малышом, но не так, чтобы один на один, чтобы без Тэхёна или Чонгука в качестве страховки рядом. Те, конечно, балбесы редкостные, но на удивление прекрасно справляются с малюткой. В себе Джин таких суперспособностей не ощущает, хотя папой стать очень хочет. Да и пора давно. И есть от кого в ближайшей, по его вере, переспективе.       Тэхён проводит получасовой ликбез, хотя Джин все и так знает. Он в теории подкован, он на практике полный ноль. Малышу только пять месяцев, он еще совсем кроха с огромными щеками и до безумия милыми пяточками. Джин забывает все на свете, когда остается наедине с очаровательным карапузом, и расцветает все больше с каждой секундой. Ради этого и стоит жить — понимает он вскоре и с упоением возится с ребенком, не чувствуя усталости.       Поздно ночью с кружкой кофе в руках и меренгами за щекой он с улыбкой мечтает о том, как коварно изнасилует Намджуна, если тот в самое ближайшее время после их воссоединения не согласится на ребенка.

***

      Из-за драки у Намджуна пока что нет шансов подняться по рангу. В отличие от Сокджина он в оправдательный приговор не верит, отчего чувствует себя еще более подавленным. Намджун очень хочет скрыть свое состояние от приехавшего к нему омеги, но получается не очень хорошо.       Они говорят едва ли не полушепотом, выворачивая друг другу все чувства и думы, что копятся мертвым грузом где-то внутри обоих. Сокровенное, тайное и до предела личное — теперь они еще больше привязаны друг к другу, настолько, что обратных путей нет. Только вперед и только вместе, несмотря на сомнения и терзания. Все будет. Обязательно. Джин верит за двоих, он готов отбивать Намджуна из лап правосудия. Да, его альфа преступник, но он же и герой, спасший множество детских жизней. Джин еще не родитель, но находясь наедине с ребенком целый день, даже он смог ощутить невероятно крепкую связь с этим маленьким розовощеким комочком. Джун помог множествам семей сохранить свое хрупкое счастье. И в чем же здесь преступление?

***

      Заявление об увольнении лежит в ящике его стола. Осталось поставить дату и отнести на подпись, еще немного потерпеть и он покончит с этим: с косыми взглядами коллег, придирками, пустыми делами вместо чего-то стоящего и душным кабинетом. Джин еще не знает, чем займется после увольнения, стоит ли ему пойти учиться или найти подработку. Он теперь вообще не загадывает на перед, сейчас главное вложить силы в предстоящий суд, который свершится через два дня. Ему не по себе. Он видел Намджуна почти три недели назад и не получал писем все это время. Они увидятся уже непосредственно на заседании и смогут только наблюдать. Снова. А время так некстати тянется бесконечной патокой, медленно, издеваясь.       С момента их первой встречи тогда, посреди ночи, когда границы между ними были еще строго проведены, Джин и подумать не мог, как лихо изменится его жизнь. Он бы сказал, в лучшую сторону, несмотря ни на что. Он ведь нашел истинного, а за любовь нужно бороться. Во всех смыслах. Намджун стоит всего: нервов, времени, крови, пота и слез. Жалеет Сокджин только о том, что не смог помочь альфе сразу, но чего уж. Они встретились чуть меньше полугода назад, следствие затянулось, но вот всего два дня. Еще немного. Самую малость. Всего чуть-чуть.       Вместе с адвокатом они тщательно перепроверяют доказательную базу, повторяют линию защиты, обговаривают все, что нужно сказать и как себя вести. Джин завидует, поскольку тот может в любой момент поехать в Кёнгидо и без препятствий встретиться со своим подзащитным. А Джин не может. Но он знает, что адвокат поедет к Намджуну завтра с утра и передает ему небольшую коробку. Сокджин скучает. Ему так волнительно, что он не может уснуть. Мысли не дают ему покоя, ведь… все это время им позволялось лишь дважды в месяц, по скоротечному часу сидеть друг напротив друга за толстым стеклом. И вот теперь близится момент, когда все может измениться. Каково это держать Джуна за руку? Завтракать с ним по утрам? Ходить вместе по магазинам? Переплетать ноги под одеялом? Каково любить его не на расстоянии? Целовать? Касаться? Перебирать его теперь темные волосы и тыкаться холодным носом меж лопаток? Это все будет для них в новинку, но сразу. Джин уверен, что если этого не сделает Намджун, то он сам предложит съехаться. В первый же день. Хватит с него расстояний. Ими и так потеряно целых полгода и больше так расточительно относиться к их «мы» Джин не намерен.       Джину не терпится и не спится, Джину мечтается. И хочется. Джину в утренних снах снится Намджун с кружкой кофе на кухне и разбросанные по полу погремушки. Джину с номера адвоката приходит смс утром: «Скоро увидимся. Твой « RM ».