Нимфы дождливого города

      Usagi Tsukino: «Доброго утра, Харука-чан! А я уже в Осаке – меня встретил Кунсайт-сан, Рей в его доме (он большой) выделила целую комнату. Маленькую, но все же. По крайней мере, будет от нее куда бежать *смайлик*» (13.12.2013, 09:34).       Haruka Tenou: «Солнечного утра, Усаги-чан! *смайлик* Прогноз погоды говорит, что в Осаке солнечно. Меня напрягает только гроза в воскресение вечером. Но, думаю, все обойдется. Как долетела?» (13.12.2013, 09:41).       Usagi Tsukino: «Ты права, Харука-чан: солнышко за окном имеется. Тепленькое такое, приятное... правда я плюхнулась на свой маленький чемодан и пока так и сижу, с тобой переписываюсь: мне лень даже на кровати растягиваться. Сидеть на чемодане в прямом смысле слова, оказывается, ужасно удобно! *смайлик* Если он пластиковый, как у меня» (13.12.2013, 09:44).       Haruka Tenou: «Пластиковые быстро ломаются, Усаги-чан *смайлик*» (13.12.2013, 09:46).       Usagi Tsukino: «*смайлик* А мне все равно. Мой чемодан – особенный, он... стойкий ко всякого рода жизненным неприятностям» (13.12.2013, 09:49).       Haruka Tenou: «Ну пусть будет особенный... я вообще ничего плохого в виду не имела: так и знай, Усаги-чан!» (13.12.2013, 09:53).

***

      Haruka Tenou: «Прекрасного вечера, Усаги-чан. Как прошел сегодняшний день?» (14.12.2013, 18:56)       Usagi Tsukino: «Суматошно, Харука-чан... *смайлик* ыы... кто придумал предсвадебную суматоху? Это до такой степени кошмарно, что мне кажется, будто завтра я сама за кого-то выхожу – уже хочу все это отправить на Фудзияму за звездочкой. Сегодня под меня подгоняли платье подружек невесты. Оно... такое по части светло-желтое, а все остальное – типа цвета неба, и почему-то подогнали его так, чтобы я не смогла дышать!» (14.12.2013, 19:05)       Haruka Tenou: «А хорошее что-нибудь случилось?» (14.12.2013, 19:07)       Usagi Tsukino: «О да! Как только эта генеральная примерка примерки закончилась, я помахала всем рукой и поехала в Кайюкан*. Нет, я была там до этого, но... Харука-чан, аквариум Кайюкан я обожаю всей своей душой! *смайлик* Он такой завораживающий, такой впечатляющий... каждый раз сердце екает. Блин, как описать?.. *смайлик* Но я там торчала два с половиной часа – снимала стресс. А теперь хочу лишь есть и спать. Скоро должен начаться ужин – Рей запаздывает сегодня с готовкой» (14.12.2013, 19:11).       Haruka Tenou: «Мне хватит основных твоих впечатлений, Усаги-чан: я сама два раза была в Кайюкан, так что я имею представление о том, что там внутри» (14.12.2013, 19:14).       Usagi Tsukino: «Это замечательно, Харука-чан! Так в самом деле проще. *смайлик* А как у тебя дела? Ум?..» (14.12.2013, 19:15)       Haruka Tenou: «Да что у меня... хм *смайлик* Признаться честно, Усаги-чан, я ощущаю себя без тебя немного не так, как обычно. Попробуй объясни... *смайлик* Вроде бы мы с тобой и переписываемся, и разговариваем немного, и есть же видеозвонки для самых скучающих романтиков! А мне – не так. Словно бы я физически ощущаю, что ты – не в Токио. Настала моя очередь спросить: дуризм, верно?» (14.12.2013, 19:23)       Usagi Tsukino: «Ну... *смайлик* Нет, что ты, Харука-чан. Мне как-то так приятно... знаешь, как об этом пишут: до оседающего в груди тепла. Вот и у меня. Оно. Но я же завтра только на свадьбе Рей повеселюсь (попытаюсь) – и вечерним рейсом обратно. Ты меня, может, встретишь? Самолет, правда, в полночь прилетает... сможешь?» (14.12.2013, 19:29)       Haruka Tenou: «А что такое полночь, Усаги-чан? *смайлик* Смогу» (14.12.2013, 19:32).

***

      «Нет, ну вы подумайте! – возмущалась Усаги, покидая зону прилета, которая успела ей опостылеть с самых первых секунд нахождения в типа родном аэропорту почти родного Токио. – Я понимаю: жизни, самолет, но... дурацкая погода, как?! Они задержали вылет на шесть часов из-за грозы! На шесть часов!»       Три часа в самолете, над серо-голубой пеленой облаков, не имеющей ни единого просвета, прошли незаметно. Усаги куда ярче вспоминала, как отсидела себе все на свете в аэропорту Осаки, как закидывала ногу на ногу, как отходила со своим маленьким чемоданчиком к большому панорамному окну и сквозь отблески многочисленных ламп, сквозь свое уставшее несчастное отражение смотрела на бледно-фиолетовые вспышки беспощадных молний. И небо такое... глубоко серое. Не какое-нибудь черное по определению ночи, а в клубах туч, как в крупных завитках дыма заядлого великана-курильщика.       Когда же крупные капли прекратили барабанить в стекло, заслоняя и без того плохой обзор, а вскоре после этого открыли посадку на рейс «Осака — Токио», Усаги и не поверила сперва. Она лениво допивала пепси, обнимая прохладную банку ладонью, и в итоге оказалась в конце длинной очереди из желающих попасть-таки на обещанный еще в девять вечера самолет.       Доползя со своим сиротливо-маленьким чемоданчиком до туалетов, Усаги посмотрела на свое неулыбчивое, хмурое отражение – и невольно подумала, что у нее самой в жизни приключилось что-то капитально-страшное. Только ее лицо об этом знает, а мозг – ни о чем не смеет и подозревать.       Она покрутилась перед зеркалом в попытке поднять себе настроение, выудила из нагрудного кармашка блеск и подкрасила губы (до нудятины внимательно и тщательно: и сами губы, и уголки, чтобы цвет хорошо лежал, чтобы нигде никаких переборов не было... в общем, до красоты), обтянула малиновую куртку-дутик с крупными черными молниями – куртка была короткой и плотной, и Усаги отлично знала, что через три-четыре шага одежка задерется до своего прежнего положения.       «Зато я очень люблю эту куртку, – мысленно оправдала она все недостатки, со своим грузом выскальзывая за дверь туалета. Впереди оживленной девичей стайки – как птичьей. Девочки что-то сказали, но Усаги лишь покосилась на них и напомнила себе: – По правилам сперва надо дать человеку выйти, а потом уж заходить, если дверь одна на всех».       В животе урчало и потягивало – словно бы там поселилась голодная когтистая кошка, и она свернула в ближайшее кафе, где села за центральный столик, заказала чай и маленькое карамельное пирожное. Усаги и сидя не переставала поправлять куртку, а гул прочих посетителей сейчас только на виски давил, буквально бил набатом жестоким и беспощадным.       «Харуки-чан здесь не будет... – припечатала саму себя Усаги. – Я задержалась на шесть часов – какой человек в своем уме станет ждать столько? Особенно ночью. Ум... сейчас только седьмой час утра. Неприветливое, блин, утро понедельника – почему ты такое дурацкое? Почему я такая усталая? – сыпала она вопросами. – Почему я такая... пессимистка?! Опять все на Рей свалить? Хорошо бы... ух, я просто вымоталась. Наверное, после празднования свадьбы хорошо завалиться и спать, а я на рейс поперлась – и еще столько в аэропорту просидела в неудобных позах и с кучей напрасных ожиданий... вот же... ааа, Усаги!»       Чай был горячим, пирожное – политое карамелью и такое вкусное на один вид, что Усаги сидела и колупалась в нем, пытаясь дождаться, пока напиток остынет: его и ложкой мешать было бесполезно, и дуть на светло-коричневую воду, и возмущенные выражения лица также не помогали – чай стоял стеной за свою температуру, не желая с ней расставаться – его дело.       Усаги хотела пить и есть, по необъяснимой причине страшно хотела увидеть Харуку, хотела попасть домой, под приятный душ, наполнить ванну и потом завалиться спать глубоким, нечутким сном, попросту называющимся «отрубон». Ей хотелось именно отключиться, проспав часов восемь или девять в каких угодно позах, а вечером проснуться, до двенадцати попеть песни с перерывами на перекус, до предела нормы наговориться с Харукой, зная, что они обе – в Токио, а потом...       «Опять лечь спать, – зевнув, решила Усаги, плюнув на попытки остудить чай и начиная пить его крошечными глотками: горячий, противный в силу этого, ну почему же?!.. – Но пирожное вкусное. Какая сладкая сверху эта карамель... я млею. Вот... вот, что вы имели в виду под вопросами про расставание, да, авторы теста про влюбленность?»       Вскоре кончились и чай, и пирожное. Усаги разочарованно поводила ложкой по тарелке, с кое-где остатками карамели, вздохнула и, попросив счет, педантично отсчитала требуемую в чеке сумму, расставшись почти со всей мелочью в своем кошельке: светло-коричневом, с разноцветными тюльпанами.       У чемоданчика как будто колеса заскрипели... и как-то так до жути тоскливо, с ощущением накатывающей безнадеги. Усаги сурово покосилась на неправильное вместилище одежды, подтянула его поближе к себе и покинула кафе, глядя только себе под ноги. Слева прошел человек в блестящих коричневых ботинках, справа – дама на высоких каблуках приторно-розовых туфель, а прямо...       Замерев в миллиметре от желтой-желтой, как первое весеннее солнце, сердцевинки цветка, Усаги медленно подняла голову, глядя на букет хризантем: не то, чтобы пышный и огромный, простой, средних размеров, зато с цветами интересными: с яркими-яркими сердцевинками и бледноватыми лепестками. Желтого, приятного и согревающего этого было так много, что глаза косели, как ненормальные: и даже в самом центре с крохой зеленого (свежие цветы, значит), на фоне режущей приятной желтизны тона посветлее выпадали из поля зрения, как из реальности.       Усаги осторожно подняла глаза, почему-то почти не удивляясь тому, что человек, в букет которого она нагло врезалась носом – буквально поцеловала всем лицом, до сих пор не возмущается, не говорит ничего, даже не торопит ее: ведь мало ли, кому предназначаются цветы, и откуда ей знать, как далеко еще человеку идти, чтобы этот замечательный букет вручить адресату.       – Харука... – прошептала Усаги – и улыбнулась от души, до самого ее дна раскрыла себя этим изгибом губ – с лица шелухой слетели и усталость, и шесть часов ожидания, и гроза-преграда... и куча странных метафор, сравнений – они все тоже за ненадобностью куда-то испарились.       – Усаги, – тихо-тихо в ответ назвала ее по имени Харука.       Усаги показалось, что они находились в разных точках Японии далеко не три дня, а, как получили возможность вновь увидеться, сразу перешли к сути – и теперь смотрели друг на друга, не отрываясь, словно их зачаровали, превратили в какие-нибудь каменные статуи, обреченные видеть только глаза друг друга. Невозможно было оторваться.       Люди текли вокруг них, огибая так, словно все эти серые и разноцветные – бурная весенняя река в полноводье, а они – твердый камень, с места не сдвигаемый. Людская масса смотрела на них, полушепотом возмущалась и ничего не понимала – на секунду, пока течение не двигалось дальше и дальше, оставляя их за бортом: вроде и на сестер не похожи, к чему эти желтые солнечные цветы, и кто они друг другу, что смотрят с такими счастливыми улыбками?.. Стали тут, на дороге!       Только всем участникам сцены было глубоко друг на друга плевать: мимолетные непонятки против долгожданной до жути встречи – ничья. Каждому свое, ведь люди имеют полное право и бежать, и стоять прямо посреди течения, полностью погруженные в свои собственные жизни.       – У меня ретровай, Усаги-чан, – призналась Харука, и вид у нее был немного такой, будто бы она озвучила страшный-страшный диагноз.       – Что это? – Усаги хихикнула. – Эй, Харука-чан, я ведь всего лишь простой человек, и мой словарный запас также имеет ограничения. Что такое это твое... рет-ро-ваай?       – Ретровай – это радость, испытываемая от встречи после расставания, – пояснила Харука. – Вчера вечером, когда мы с тобой закончили говорить, меня потянуло найти список таких вот оригинальных словечек: это теперь ассоциируется с тобой, и в нем я нашла это... этот... – она запнулась – и Усаги негромко засмеялась. – Ретровай, в общем. Слово из французского. Оно мне подошло.       – Ты скучала, Харука-чан? – несмело спросила Усаги, стреляя глазами вверх-вниз по своему любимому принципу. И, непременно, снизу вверх, секунды три неотрывно, а потом раз – и в пол, словно ничего и не было, а она – вообще левая фигура в каких-то там переглядках.       «Пфф-пфф...» – мысленно подумала она так, точно ее уже приперли к стенке, а она отнекивалась всеми возможными способами.       – Я тебе еще вчера все сказала, – Харука пожала плечами. – Наверное, это да. И ты можешь сказать: «Меня не было всего три дня, Харука-чан».       – Меня не было всего три дня, Харука-чан, – подражая пародии Харуки, пропищала Усаги. – Ведь это так немного.       – А я тебе отвечу, Усаги-чан, – Харука усмехнулась, – что день – это сутки, а в сутках – двадцать четыре часа, а это число на три – семьдесят два. А семьдесят два не идет ни в какое сравнение с мелкой тройкой... это много.       – Я думала, ты меня не встретишь, Харука-чан, – созналась Усаги. – Все-таки я запоздала на шесть часов – это не шутки. Ты ждала меня здесь все это время? Или как, ум, Харука-чан? Но скажи честно: я хочу знать, как многим ты ради меня пожертвовала.       – Да ничем я не жертвовала, – Харука отмахнулась. – Посмотрела прогноз, узнала, что вылет отложили, плюнула на все, поехала домой и завалилась спать, – под пристальным взглядом Усаги Харука лишь невозмутимо кивнула. – Да-да, я не вру, все так и было! Утром встала, поехала обратно – смотрю, ты идешь.       – Здесь что-то не сходится, – припечатала Усаги. – Харука-чан, ты же не могла узнать точно, когда бы мой самолет прилетел, а возвращаться, допустим, на три часа – не самое логичное решение. Бегать туда-сюда... как ты оказалась здесь в нужное время?       – Ну... – Харука хмыкнула. – Так как прогноз погоды был весьма сомнительным, я позвонила в агентство кресного фея и заказала хорошую погоду с ночи на утро, чтобы твой самолет, Усаги-чан, наконец-то вылетел. А уж после этого – Интернет мне в помощь. На сайте аэропорта имеется расписание, я завидела в нем твой рейс с прилетом на шесть утра. Пригладила волосы, залезла в джинсы, в шубку с искусственным торчком – и вот я здесь.       Усаги кивнула.       – Ты правда не ждала меня здесь всю ночь, Харука-чан?       – Я выгляжу не выспавшейся, разочарованной и злой на весь мир? – прищурившись, осведомилась Харука, и Усаги поспешила уже покачать головой.       Она смотрела на прекрасную, улыбающуюся Харуку, на желтые-желтые хризантемы – и по которому кругу налюбоваться не могла. И на светлый свитер Харуки с красным и оленями, и на оранжевый полушубок из всего торчащего и искусственного, и на бежевый шарф, служащий прикрытию шеи – на все, что в Харуке было.       – Пошли тогда? – предложила Харука. Усаги согласилась. – А ты-то, Усаги-чан, как провела эти шесть часов ожидания в аэропорту Осаки?       – Я? – переспросила Усаги, ткнув в себя пальцем. И в дополнение усмехнулась. – Что тебе сказать, Харука-чан... я дважды посещала ресторан быстрого питания, травя там свой организм двумя маленькими бургерами и пепси, потом взяла себе ролл в другом, более представительном заведении, и даже купила в магазине апельсиновый сок – в общем, я почему-то почти все время ела, как будто мне свадьбы было мало, – Харука хохотнула, – а в перерывах между едой смотрела в залитое окно и надеялась на то, что пауза не окажется такой затянутой и печальной... к сожалению, зря. Хотя шесть часов – это, наверное, не так много, как могло бы быть?       – Я просто оставила крестному фею чаевые за удачное исполнение работы, поэтому для шаманского заклинания по отмене грозы и плохой погоды взяли новенький бубен без дырки, – Харука засмеялась. – Я тоже имею страсть как-то больше обычного питаться, когда выпадает такая вот гадость с непредвиденными долгими ожиданиями. Но я рада, что ты никуда не делась, Усаги-чан.       – Я только психовать умею и бурно эмоции выражать, – заявила Усаги. – А исчезать – нет, это не в моих умениях, я... недостаточно талантлива для такого. Гораздо проще людям надоедать, быть с ними до конца.       – Ну, пока люди не против, – Харука приобняла Усаги за плечи, и даже ярко-голубой с фоном высоток маленький чемоданчик, катясь за ними и рукой Усаги, больше не поскрипывал колесиками так несчастно, – можно надоедать им сколько угодно. Кстати, Усаги-чан, я тут посмотрела кое-что по поездке в префектуру Миэ, ну и вот... по всем красивым местам. Знаешь, мы могли бы это себе позволить. К примеру, весной, когда всюду наибольшая красота.       – Я и хотела весной, – поддержала Усаги. – Я согласна, Харука-чан. Всеми руками вот за, и даже ноги могу поднять, только не сейчас, а то... неудобно как-то.       Они засмеялись вместе.       – Так и быть, можно без ног.

***

      – Здорово, что я сегодня выпросила себе выходной, – призналась еще Усаги, когда они уже выходили из здания аэропорта. Она ревниво посмотрела на свой букет хризантем, который ей так и не вручили за наплывом эмоций, и забрала его себе, прижимая к груди с довольным видом. – Хочу сейчас только домой. Побудешь недолго со мной, Харука-чан? А после я спать завалюсь...       Харука кивнула, все сказанное утверждая собой.       – Даже не верится, что через неделю у меня заканчиваются курсы, – опять сказала Усаги. Харука вела ее к нестройному ряду такси. Ну, они вместе шли, никто никого не тащил. – Я напишу заявление, Аякаси-сама его примет, я уволюсь из магазинчика... хотя хозяйка у него хорошая – я за этот выходной до конца месяца-года отработаю. Хотя все равно... – Усаги мечтательно улыбнулась. – У меня все... станет в шоколаде. Надо к этой мысли попривыкнуть.       – Кому как, – Харука пожала плечами. – Я тебе сразу это сказала. Усаги-чан, назови человеку свой адрес.       Услужливый водитель забрал из рук Усаги (несмотря на долю протестов той) чемодан, загрузил его в багажник и открыл перед ними двери, позволив себе между делом пару непонимающих взглядов. А Усаги довольно сжала пальцы Харуки в своей ладони и откинулась на спинку заднего сиденья, положив хризантемы на колени.       Переглянувшись, они сразу поняли основные чувства друг друга: им обеим не то, чтобы очень давно, но какое-то время точно не было так хорошо, умиротворенно и уверенно.