Нимфы дождливого города

      – Точно, Харука-чан! – внезапно вспомнила Усаги, крутясь перед зеркалом. Она так обрадовалась озарению своей головы, что отвлеклась от расчесывания ресниц щеточкой с тушью и ударила себя ладонью по лбу – не до красных пятен, но и не погладила. – Макото-чан связалась с Мейо-сан – и они поладили! Поэтому она тебе очень благодарна.       – Я рада, – исчерпывающе ответила Харука, опираясь на дверной косяк и поглядывая на влюбленную черную кошку, трущуюся об ее ногу: Луна мяукала и всячески к ней сегодня ластилась с той же неподдельной любовью, с какой лысый обожает расческу, и ходила почти по пятам. – Усаги-чан, почему Луна не отстает сегодня от меня? Учитывая то, какими чувствами она ко мне прониклась... это настораживает.       Усаги хихикнула и, выйдя из режима внимательности, едва не засунула щеточку прямо себе в глаз: она ойкнула, выпрямилась со скоростью катапульты и запрыгала на месте, пока не поняла, что пронесло. Только тогда вернулась к занятию, и уже с куда большим тщанием.       – Не будь такой подозрительной, – попросила Усаги, похлопав глазами, – Харука-чан. Луна всего лишь прониклась к тебе всем хорошим, добрым и позитивным. Она всегда так делает, когда хочет показать, что изменила свое отношение, а потом начнет вести себя спокойнее. Можешь либо радоваться, либо не обращать внимания. Ма! – выдала Усаги, полюбовавшись своими глазами. – Эти новые серо-голубые тени – чудо чудесное!       – Я буду радоваться, – подумав две секунды, заявила о своем решении Харука – и почему-то не улыбнулась, отчего Усаги нагло прыснула с хохота. – Правда. Чего ты смеешься, Усаги-чан?       – Я? – переспросила Усаги, ткнув в себя пальцем. – И... и вовсе не смеюсь я, Харука-чан. Так... похихикиваю немножко.       – Ну да, – Харука хмыкнула. Деловито и даже в меру заносчиво, как делают, когда хотят показать несерьезную обиду – все такое дутое, однако прокатывающее под поддержание веселого настроения, а не его порчу.       – Две минуты, две минуты... Харука-чан, – улыбнувшись с саркастичного утверждения Харуки, настойчиво повторила Усаги, нанося на губы тонкий слой гигиенической помады, а на нее – светло-розовый блеск. – Очень мне хочется сегодня соответствовать твоим замечательным стрелкам. Сказала бы ты, что так придешь, я бы раньше подкрасилась.       – Да я бы еще и час была не прочь подождать, если бы Луна так подозрительно об мою ногу не терлась, – Харука нахмурилась. – Чувство такое, будто она вот-вот меня укусит, убежит и спрячется так, чтобы я ее ни за какие уловки не нашла.       Усаги засмеялась, подманила Луну к себе, опустилась на одно колено и, взяв кошку на руки, чмокнула ее в розовый нос – не страстно, не сильно, только по движениям поцеловала, а на деле остановилась в миллиметре от губ – и на том обмен милашествами кончился. Луна отреагировала бурно, захотев было и когти навострить, но Усаги развернулась быстрее, чем это произошло, и опустила кошку на пол в направление ее кровати.       – Чуть было не сказала, что ты целуешься с кошками, Усаги-чан, – усмехнувшись, призналась Харука и добавила с накручивающейся в голосе ревностью, выставленной напоказ: – Тебе меня мало?       – Еще чего, Харука-чан! – кое-как выговорила Усаги, громко расхохотавшись. – Ничего подобного – я тебя заверяю. Луна ненавидит, когда ее целуют: хоть в нос, хоть куда. Это единственное, что будит в ней страшного зверя – пумы, тигры и прочие дикие кошачьи отдыхают – Луна бы и им задала жару. Так что, если бы я ошиблась на миллиметр, мне потребовалась бы срочная пластика. И ты меня отвлекла – я не договорила про самое важное!       Усаги сердито топнула ногой, сдвигая доведенные до идеала дуги бровей.       – А чего еще-то? – поинтересовалась Харука. – Макото-сан благодарна мне за то, что я твоими устами посоветовала ей Сецуну – вроде это должно быть все.       – Не все! – заявила Усаги. – Макото-чан – человек очень благодарный и, как только я дозрела до того, чтобы украсть кусочек ее фирменного пирога к себе домой для тебя, как она вручила мне целый шоколадный торт в упаковке и попросила непременно передать его тебе. Так и сказала: «Усаги-чан, передай Харуке-сан, а не слопай в одиночестве». Между прочим, слышать такое было до краев обидно!       Харука захохотала и, взяв себя в колкие рукавицы, погладила Усаги, с фальшиво-расстроенным и разобиженным на весь мир выражением лица, по плечу.       – Я уверена: Макото-сан это сказала исключительно, чтобы тебя пожурить.       – Да я знаю! – бодро ответила Усаги, отмахнувшись. – Макото-чан любит так надо мной шутить – я на нее и дуюсь точно также: ради юмора. И мы потом вместе смеемся. Пошли, Харука-чан, я должна показать тебе эту прелесть. Недавно из-за наводящих вопросов Макото-чан я обмолвилась, что ты любишь шоколад, поэтому торт – шоколадный со взбитыми сливками и одной штукой специально для тебя.       – И... какой же? – спросила Харука типа дрогнувшим голосом, в то время как Усаги за руку притащила ее на кухню, оставила у стола, достала из холодильника торт и поставила его на твердую поверхность, с видом при всем этом таким, словно бы часть от себя отрывала самую нужную.       – Вот! – торжественно заявила она и отошла на шаг от стола. Наверное, от греха подальше.       Харука наклонилась, рассматривая торт в шоколадной глазури, с равноудаленными друг от друга по краям розочками из взбитых сливок и надписью то ли помадкой, то ли масляным кремом: «Haruka», – большими, разборчивыми английскими буквами.       – А ты любишь шоколадный торт, Усаги-чан? – повернувшись к Усаги, осведомилась Харука.       Усаги кивнула.       – Ну вот и отлично! – Харука довольно улыбнулась. – Значит, погуляем сейчас, а потом вернемся к тебе, попьем торт с... а, еще какой вопрос: шоколадный торт хорошо звучит с кружкой какао?       Усаги кивнула еще раз.       – Тогда с какао – и будем совершенно счастливы. Обязательно передай от меня глубокое и искреннее спасибо Макото-сан за такой замечательный и вкусный – я верю твоим хвалам, Усаги-чан – подарок за маленькую услугу. Так... можно и подсесть на помощь ей по нужным и нет поводам.       – Гораздо проще набиться к Макото-чан в друзья! – беззаботно заявила Усаги, кидаясь Харуке на шею и сверкая радостной улыбкой. – Ибо за помощью она обращается ужасно редко: Макото-чан вся такая из себя независимая, любит делать все сама... но в силу своих редких просьб благодарит щедро и... – она погладила себя по животу. – Сытно.       – Между прочим, Усаги-чан, о подарках, – конкретизировала Харука, возвращая Усаги в коридор вернейшим из способов, которым они друг друга и передвигали чаще всего: за руку. – У меня тоже для тебя кое-что есть. И, я надеюсь, тебе понравится.       – От тебя, Харука-чан? – уточнила Усаги. – От тебя мне понравится все, что угодно. Ну и... ты даришь хорошие подарки, – отметила она, отпуская смущенный взгляд полу и кадомацу у входа. – Так что я от тебя умею только ожидать с замиранием сердца, когда ты обещаешь что-то еще.       – В таком случае, закрой глаза, Усаги-чан, – попросила Харука.       Усаги положила ладони на забавных коричневых оленей, скачущих внутри красного орнамента, – узор мягкого, несколько объемного нежно-бежевого свитера на Харуке (орнамент повторялся также на рукавах, и по самому низу), улыбнулась и послушно закрыла глаза, ощущая, как ее шею обнимает что-то теплое и... такое приятное на ощупь.       «Вата... – решила Усаги. – Я не знаю, почему, но это напоминает мне облако ваты – и мою шею оборачивают в это чудо... из разряда кайфа, которому высока цена, да».       Харука подтолкнула Усаги к зеркалу в мастерской и отошла – со спины сразу будто пустота окутала. Усаги с немого сигнала ничуть не менее послушно глаза открыла – за ними по собственной воле открылся и рот: вокруг ее шеи был обернут мягчайший вязаный шарф кофейного оттенка, в конце, расправленном на груди, с рисунком дымящейся кружки и белой-белой полосы.       – Что это за шарф, Харука-чан? – негромко спросила она, по второму кругу начиная прихорашиваться: обтянула тонкий, светло-рыжий свитер с оранжево-коричневой, насыщенного цвета линией на груди и тонким белым ромбовидным орнаментом – на ней, поправила и без того красиво лежащие волосы, проверила карманы узеньких джинсов.       Харука встала рядом, и в отражении зеркала Усаги легко увидела: на шее Харуки красовался такой же шарф, только не такого замечательного качества: цвета – как бы темнее, да и по мягкости однозначно не то.       «Только ни о чем не догадывайся, Усаги-чан, – мысленно попросила Харука. – Не надо. Пусть это так и останется для тебя сюрпризом, а тот самый магазин ты все равно не найдешь: я сама его еле нашла, нигде ничего не было...»       – Ты же помнишь, Усаги-чан, я тебе как-то рассказывала про выигрыш в кофейне? – осведомилась Харука. Усаги подумала недолго – и уверенно согласилась. – И по описаниям шарф тебе понравился – вот, носи, я нашла в магазине буквально такой же, так что теперь у нас с тобой шарфы одинаковые, – Харука любовно погладила шарф на себе. – А настоящий выигранный я тебе не отдам: я еще не до такой степени тебя люблю.       Усаги хихикнула.       – Да я и не просила у тебя подлинный, Харука-чан. Только... – она взяла в руки концы их шарфов и внимательно их рассмотрела, повернувшись к зеркалу спиной. – Мой как будто... лучше? А, Харука-чан? Или мне так кажется, потому что я все подарки вижу даже замечательнее, чем они есть?       – Конечно, немного лучше, – спокойно подтвердила Харука. – Но твой-то шарф я купила в магазине, Усаги-чан, а этот... – она махнула на свой рукой. – Дареному коню в зубы не смотрят, станут они особо раскошеливаться.       Не скрывая сомнений, Усаги некоторое время подумала, глядя на шарфы, и кивнула, принимая все сказанное за правдивую монету. Она осторожно размотала шарф так, словно он вот-вот мог рассыпаться на ниточки, вернулась в коридор, накинула свое бело-черное пальто, застегнув его на одну пуговицу посередине, а затем, с улыбкой протянув шарф Харуке, закрыла глаза и насладилась во второй раз тем, как Харука оборачивала его вокруг ее шеи.       – Когда я думаю о том, что уже в следующую пятницу лететь в Осаку к Рей, мне становится невесело, – пожаловалась Усаги. В это время Харука, закончив с шарфом, быстро застегнула ей еще две пуговицы: снизу и сверху от застегнутой самой Усаги. – Я тебе клянусь, Харука-чан, я этот тонкий свитер надела сегодня не только из-за того, что он красивый, но и из-за корыстных побуждений.       – Хочешь заболеть? – поинтересовалась Харука. Усаги подтвердила, доверчиво шмыгнув носом: вся такая красивая, с тушью, блестящими пухлыми губами (косметический эффект) и лицом ребенка при всем этом. – Не надо, Усаги-чан, – Харука поморщилась. – Из меня плохой советчик по части преодоления встреч с неприятными личностями, однако ты подумай о том, что это свадьба – и это по-своему весело и хорошо.       – Для кого? – деловито осведомилась Усаги в ответ. – Наверное, для Рей... я успокаиваю себя мыслью о том, что, между помощью с некоторыми делами в подготовке, смогу посетить аквариум в Осаке! – глаза Усаги засверкали почти так же, как дикую радость вперемешку с предвкушением рисовали в аниме. И в следующую секунду она вздохнула. – Рей меня в подружки невесты взяла... она настаивала на традиционной японской свадьбе, а Кунсайт-сан захотел европейскую. До этого случая я не знала, что Рей возможно переспорить и что-то ей навязать.       – Ну и все, – решила Харука. – Представь, сколько можно злорадных эмоций извлечь из того, что все вышло не так, как хотела твоя сестра – это плохо, так говорить, – Усаги прыснула с хохота, – зато ты не можешь пропустить такой знаменательный по стольким параметрам дееень.       Смеясь, Усаги уклонилась от рук Харуки с вытянутыми и растопыренными (классика пародии на ужастики) пальцами. Отодвинула в сторону голову, а спиной к Харуке прижалась, любуясь их общим отражением в зеркале: красивой Харукой, положившей ей на плечо голову, ярким и не по-зимнему рыжим, летней расцветки свитером своим, их одинаковыми пальто...       «Вроде как... у меня пальто бело-черное, – подумала Усаги, улыбаясь. – А свитер – броский такой. Можно подумать, что я прячусь за таким вот серо-белым-неясно-каким, а внутри – такая вот яркая, сочная и неподдельно живая. А у Харуки-чан – по-другому. Она может казаться сперва насыщенно-красной, потом – такой белой, и лишь под всеми этими слоями можно понять, что там у Харуки-чан... на самом деле. Интересно, у меня подобное есть? Или со мной все уже на уровне свитера кристально ясно?»       Луна мяукнула, с грацией создания без костей покидая свою шикарную кроватку, и запрыгнула на подоконник окна мастерской, спрятавшись за шторой. Она завела странную песню из своих «мряу-мяу-миу», и один ее хвост покачивался между шторами, как черный тонкий маятник.       – Луна! – крикнула Усаги, как только до нее дошло, чем занимается кошка. Дойдет тут, когда своих мыслей по горло. – Луна, там же орхидеи! Ты кошка умная, но все же... не сшиби!       Успев все это произнести за короткий промежуток времени пробега от зеркала до окна (два с половиной широких шага, а она тараторила так, что проще было сказать – плевалась словами нещадно), Усаги отшвырнула штору в сторону, готовая схватить Луну на руки и убрать от не подающих признаков жизни луковиц потенциальную угрозу, но замерла с улыбкой, какую еще идиотской называли.       – Харука-чан... – прошептала она, забыв и про Луну, и про орхидеи. Кошка вообще ничего не заметила и продолжила мяукать свою песню. – Смотри, Харука-чан, – повторила Усаги. – Снег... начало декабря – и снег. Побежали скорее, Харука-чан, пока он не успел закончиться!       Рванувшись к входной двери со скоростью и пробивной силой запущенной торпеды, Усаги не забыла сжать пальцы Харуки в своей ладони, быстро открыла и закрыла дверь, на автомате разобравшись с ключом и замком, добежала до лифта и, несколько раз вдавив до упора кнопку вызова, разочарованно и раздраженно констатировала:       – Если мы будем ждать лифт с двадцатого этажа, то состаримся – этого нельзя допустить, невозможно! Харука-чан, бежим по лестнице! Ну же!       По пролетам Усаги скакала, как резвая белка или самый настоящий кролик, тоже запущенный кем-то очень упорным: ступеньки пролетали под ее ногами скорее, чем она успела на них стать, передвигаясь прыжками, один пролет Усаги преодолевала примерно за три рывка, и Харука едва за ней поспевала. А сама Усаги не обращала внимание уже ни на что, в том числе и на несколько раз подвернувшиеся ноги – она стремилась к снегу, к настоящей зиме – и ее ничего не могло остановить в этом жгучем желании и необузданной страсти.       – Снег! – довольнее прежнего огласила она, выскакивая на улицу и прямо в полете раскидывая руки. Бесконечные бело-серые под холодным, недружелюбным и насупившимся небом снежинки приземлились ей на лицо, невесомо осели на драпе пальто, на недавно приобретенных полосатых митенках. И, конечно же, опустились на лоб, на волосы. Растрепавшиеся хвосты ловили на себя новые и новые капли замершего дождя, а Усаги кружилась, умирала от безудержного счастливого хохота и ни на кого, ни на что не обращала внимания. – Снег! Спасибо, Сегацу-сан! – не уставала кричать она.       – У тебя зима, – улыбнувшись, заметила Харука, закрывая собой дневной свет. Усаги ничуть не испугалась, лишь приоткрыла чуть-чуть один глаз – и продолжила смеяться, пританцовывая, – на носу. Воон... снежинка на самом кончике. Такая разлапистая.       – Красивая? – спросила Усаги, вглядываясь в нос Харуки, но там не находя ничего интересного, кроме маленькой знакомой родинки, замечая снежинки на одних щеках и еще – на ресницах, так удивительно налипших, словно бы весь этот снег был искусственным, а Харука наклеила себе ресницы, украшенные зимой.       – Очень.       – Тогда я счастлива, – Усаги смахнула снежинки со щек Харуки, настойчиво, как будто они чем-то мешали, и, пряча нос в теплый мягкий «кофейный» шарф, заметила. – А у тебя, Харука-чан, снежинки на ресницах – и это так тебе идет, что я хотела бы смотреть на это без устали. Типа «эй, Вы, остановите момент!» – она, веселясь, помахала небу рукой. – И мне надо сказать тебе кое-что важное, – не без тени серьезности переключилась Усаги, – возможно, после этого ничего не сможет стать прежним.       – И что же это за откровение? – спросила Харука, выразительно выгнув бровь. Проникнуться идеей Усаги ей не удалось – улыбка никуда не делась. – Я вся внимание, Усаги-чан.       – Даже на маленьком морозе у меня краснеет нос, и поэтому зимой я все время похожа на Санту или Деда Мороза, – даже не пытаясь шутить, с почти идеальной угрюмостью заявила Усаги, продолжая нос прятать. – И... после возвращения в тепло этот эффект проходит дольше, чем принято ожидать, откуда вытекает еще кое-что: все три зимних месяца люди почему-то думают, что у меня хроническая простуда.       Харука резко дернула шарф Усаги вниз, так, чтобы открыть лицо, прижалась к кончику носа Усаги своим, успевшим начать уход в покраснение, и с абсолютно искренней и натуральной торжественностью объявила так, точно Усаги выиграла машину или миллиард йен.       – В таком случае, Усаги-чан, я тебя поздравляю: отныне будем краснеть вместе! – Усаги тихо засмеялась, не разрывая зрительного контакта. – За свое собственное оттаивание я не отвечаю – оно вроде побыстрее, но хочу сказать: главное, что нос просто оттаивает, а уж когда – это не так важно. Он же всего лишь красный?       Усаги кивнула.       – Я только выгляжу больной, но до весны – не болею по-настоящему.

***

      – И все же, Харука-чан, – продолжала допытываться Усаги и в те самые минуты, пока они через дорогу с оживленным движением перебирались к ресторану McDonald's, следуя аккурат за указателем на ярко-красном рекламном плакате. Ну, «Ближайший ресторан...» и все в таком духе, – что бы ты хотела получить, допустим, от меня в подарок на Новый год, а? Вот что?       – Ну... хм... гмпф... – с не меньшим упорством увертывалась Харука. И каждый раз находила все новые поводы не отвечать на поставленный вопрос и не задумываться о нем. Фактически сосала их из воздуха! – Да что бы тебе такого сказать, Усаги-чан, чтобы и не глупость, и правда...       – А ты любишь глупые подарки? – включив в себе вид любопытного до скандалов журналюги, поинтересовалась Усаги. – Наподобие дам из торта, вымазанных в каком-нибудь креме? Или купоны на незапланированный прыжок с парашютом с твоей неучтенной акрофобией?       – Не, не, не... – Харука помотала головой. – От прыжка я точно отказываюсь. И да, не дави на больное место, Усаги-чан, – она хитро улыбнулась. – Прыжок с парашютом – то, на что я однажды мечтаю себя переломить, но только не сегодня, не завтра и уж тем более не на Новый год!       – Тогда посоветуй что-нибудь толковое, – заговорщицки подкатила Усаги с очередной стороны. Она с какой уже только ни пробовала – не работало, зато не отчаивалась и не переставала искать новые углы и варианты подходов. – Ум, Харука-чан? Наведи меня, так сказать, на мысль – а я ее как следует обдумаю и доведу до блеска гениальности!       – Не стоит доводить себя до лысины, Усаги-чан, – попросила Харука. Усаги прыснула со смеху в кулак, подняв на Харуку веселые глаза, – потому что блестящая гениальность – и есть старый плешь. А мне твои волосы золотистые хоть в косичках, хоть в оданго, хоть и темные, без краски – все равно больше по душе.       – Если так... – Усаги коварно улыбнулась, и они как раз вошли в ресторан, погрузившись, словно в бассейн с вышки да еще солдатиками, в гул и гам толпы людей, хмурых и веселых, сосредоточенных на себе и общительных, посреди которой сновали, протискиваясь, одетые в униформу официанты. – То тем более в твоих интересах, Харука-чан, сказать мне по-простому.       – Не скажу, – нахмурившись, отказалась Харука. – Я сама не знаю, Усаги-чан. Лучше ты скажи.       Но их перебил факт заказа: милая девушка у кассы спросила, взяла деньги, рассчитала и поблагодарила за то, что без сдачи. Харука взяла себе бургер с креветками, Усаги выбрала Мега Терияки Бургер, совпали они лишь в банках пепси, и, разобрав еду, разошлись практически в разные концы ресторана: где были свободные места, там пришлось и приютиться, чтобы перекусить (на улице не переставал валить мелкий снежок, не вызывающий особого желания под собой есть).       Все пятнадцать минут паузы на перекус Усаги не теряла Харуку из виду, через каждый съеденный кусок заново находя ее среди прочих спин и буравя предупреждающим взглядом прищуренных глаз, без слов четко и откровенно заявляя: стоит только еде кончиться – она своего добьется непременно.       «Да боюсь я, боюсь, Усаги-чан», – практически возмущенно думала Харука каждый раз, как взглядом с Усаги встречалась. Она с самым неприкаянным видом разводила руками (что видно было не очень из-за обилия посетителей) и пыталась дать понять, что ее-то не расколоть.       – Харука-чан, – капризно проныла Усаги, как только они вышли наружу. Харука, прикрыв глаза, вдыхала свежий воздух и попутно допивала свою пепси (банке-то чего будет?), – почему ты не хочешь мне сказать, что бы пожелала получить в подарок на Новый год? Неужели это... – она запнулась. – Я не знаю, нечто до такой степени непристойное или ужасное, что я выкачу глаза, как два шара?       Харука усмехнулась.       – Да нет, Усаги-чан, с непристойным ты палку перегнула. К тому же, если оно и есть, говорить об этом, как о подарке – в некотором роде перебор, нет? Подарок должен оставаться подарком, а все остальное, – она подмигнула, – можно либо оставить, либо без повода к нему прийти. И вообще, – Харука скорчила недовольную мину, – почему я одна обязана раскалываться, как орех? Давай так, Усаги-чан: сперва ты скажи мне, что хотела бы в подарок, а потом я чего-нибудь для себя придумаю. Идет?       – Нет, – Усаги покачала головой, – предложение не принимается, Харука-чан, поскольку я проста в этом плане до невозможности: ты преподнесешь мне громоздкого сине-розово-зеленого зайца – я посажу его на диван и буду радоваться, потому что смогу найти любому подарку и применение, и моральную ценность – то, за что я его смогу беречь и ценить. А ты... – взгляд Усаги стал мечтательным. – Ты, Харука-чан, не такая, тебе если дарить – то обязательно нужно что-то хорошее, что-то по-настоящему замечательное... поэтому я тебя и пытаю.       – Тогда новую нервную систему, – отрезала Харука. – Мне точно подойдет.       – Вредная ты, Харука-чан, – буркнула Усаги, локтем несильно ударив Харуку в бок. Почти заехав – так, со всеми накопившимися эмоциями, но чтобы не убить. – Эх... опять мне головоломку решать. Однако я же могу рассчитывать на твое мнение в выборе моего новогоднего наряда? Я должна себе выбрать новое платье! Это традиция: новый год – в новой одежде.       – Хорошо, на это мы договаривались, – Харука кивнула. – Я засуну свою голову в раздевалку и помогу тебе что-нибудь выбрать. Об одном прошу: не упирайся во что-нибудь рогом, как это было с юбкой, Усаги-чан: лучше больше походить, но выбрать что-то стоящее.       – Да знаю я, – ответила Усаги. – А еще знаю про этот соблазн... когда ты смотришь на эту прелесть с прибамбасами – хоть юбка, хоть платье, хоть рубашка – что угодно! – а она... подходит тебе так же, как корове на льду изящный тулуп. Тяжело удержаться.       – Но надо.       Вместе они зашли в указанный Усаги бутик с красивыми платьями на витрине – и точно по новогодней тематике. Однако обойдя все соответствующие вешалки, Усаги юркнула в угол, где висели обыкновенные платья, не украшенные мехами и снежинками, начиная пересмотр содержимого оттуда. Ей быстро присмотрелись мятно-бирюзовое платье в пол, очень короткое (очень!) солнечно-оранжевое с красными вставками и узкое розово-синее до колена. Так сказать, три варианта длины – три модели платьев.       – Усаги-чан, вот это? – прошептала Харука, вытаращив глаза на розово-синее. – Это же оживший косплей в Харадзюку. Не думаю, что на тебе такое нормально будет смотреться.       – Думаешь, Харука-чан? – переспросила Усаги. Харука развела руками с видом: «А зачем я тогда все это говорю?», – и она платье вернула. – Ну да, думаешь, разумеется. А вот это, ум? Оно мне больше подойдет?       И Усаги достала из ряда платьев двухцветное: с ярко-салатовой верхней частью в виде удлиненной блузы из шифона и белого трикотажного платья под ней. Несмотря на то, что наряд в целом выглядел балахоном, в самой модели что-то было за счет верхней части: спереди она была короче, а сзади переходила в струящийся шлейф.       – Хух... – Харука выдохнула и показала класс. – Это уже лучше, Усаги-чан.       В итоге, вооружившись еще двумя платьями (коротким синим, простым и безо всяких изысков, а также струящимся малиновым почти до пола), Усаги поделилась частью с Харукой, и вместе они проследовали к примерочным, взяв с собой номерок «5» – по числу взятых товаров.       За короткий промежуток пребывания в примерочной (сколько можно снимать джинсы, свитер и пальто? Явно не два часа!), Усаги успела покраснеть хлеще вареного рака и, оставшись в нижнем белье, уже дышала на ладан, пытаясь обмахнуть себя ладонью, как веером. Было далеко не до платьев... когда вся косметика готовилась потечь, а лицо напоминало красную куклу дарума.       – Черт, – от души ругнулась Усаги, не сдержавшись, – здесь слишком жарко, я хочу сбежать.       Харука нагнулась и подвинулась немного в сторону, дабы разглядеть свое отражение в зеркале, и рассмеялась, не пытаясь никакими руками себя успокоить: раздувающиеся красные щеки на фоне идеальных стрелок и не самой плохой прически добивали окончательно... и щеки не являлись финалом.       – На что я тут стала похожа... – хохоча, спросила Харука. Риторически. – Усаги-чан, валим, нас затащили на запретные тропики или в какой-то адовый солярий – у меня уже сгорели нос и лоб, а щеки на грани – я не хочу, я на это не подписывалась!       – Тогда давай я быстро померяю все эти платья, – предложила Усаги, – и сбежим вдвоем, пока я не превратилась в жидкую сомнительную лужицу – и это по естественному-то стечению обстоятельств!       Критически оценив выбранные варианты, Усаги слету отбросила синее платье и, расстегнув молнию на мятно-бирюзовом, попыталась влезть в него: платье село, на первый взгляд, очень неплохо, однако к груди ткань прилегала так, как будто хотела приклеиться – буквально без продыху. И молния подозрительно натягивалась на спине.       – Отметаем, верно, Харука-чан? – уточнила Усаги, поворачиваясь перед зеркалом с видом и пластикой неуклюжего пингвина.       – Ну... – Харука хмыкнула, наконец-то прекратив смеяться над своим красным вспотевшим лицом. – Можно взять размер побольше, – Усаги помотала головой, глядя жалостливо и страдальчески, – но тогда оно тебе велико будет в бедрах – платье ведь все должно облегать, а не висеть в отдельных местах. Снимай, Усаги-чан.       Подумав во время раздевания и возврата отвергнутого наряда на вешалку, Усаги перешла к солнечно-оранжевому платью, в которое влезла с большим успехом: маленький кусочек ткани красиво облепил тело, все нужным образом подчеркнуло все необходимые места. Только клатча и шпильки не хватало для завершенного образа.       – У, красная рожа, – свирепо оценила Усаги свое лицо. – Харука-чан... что-то мне это платье совсем не заходит: оно какое-то яркое. Чересчур. Мне кажется, за платьем совсем не видно меня. На вешалке оно не выглядело таким... приторным и «готовым». И это нет. Ты согласна?       – Пожалуй, – Харука склонила голову набок. – Сидит – прям влитую, словно на тебя шили, Усаги-чан, но расцветка... другой не будет? Чтобы эта же модель? – Усаги еще раз скорчила страдальческую рожицу – и она кивнула. – Все. Прочие варианты не рассматриваем, стремимся поскорее свалить, но чтобы с чистой совестью.       – А это платье... – попробовала сделать вывод Усаги, поправляя на себе двухцветное. – Я в нем кошу под школьницу, Харука-чан! И... я приземистая какая-то, – она привстала на носочки. – Не думаю, что каблук поможет. Верхняя часть мне определенно нравится, но этот трикотаж... плохо сидит.       Зато в малиновом платье Усаги смотрелась абсолютно великолепно: не слишком глубокий вырез выгодно подчеркивал ее грудь, не выставляя ничего напоказ, ткань прилегала к телу, но не врастала в него – нежно, немного с привкусом чего-то сказочного, платье на Усаги оказалось чуть длиннее – доходило до пола, полностью скрывая ее ноги. Немногочисленные золотистые украшения на одежде впечатление лишь усиливали.       – Хорошо, верно? – спросила Усаги, кружась на цыпочках. Подол платья как бы следовал за нею. – Что ты скажешь, Харука-чан?       – Отлично, – Харука кивнула. – С привкусом романтики и нетронутой красоты, но тебе идет, Усаги-чан.       – Согласна, – Усаги улыбнулась своему отражению, – но... я не думаю, что это лучшее из всего, что мы сможем найти для меня. В конце концов, я собираюсь купить один наряд, а не еще один шкаф платьев – у меня просто нет таких денег! – вздохнув, она помахала себе рукой. – Так что, малиновое платье, прости и прощай.       И, как только Усаги переоделась во все свое обратно, они покинули магазин с до жути жаркими примерочными так быстро, как вообще смогли.

***

      – А я придумала, что подарить тебе на Новый год, Харука-чан, – радостно известила Усаги, когда на улице они надышались нормальным, не спертым воздухом. – Я все мечтала о чем-нибудь прохладном – и придумала! Подвеска с Водолеем! Серебряная подвеска на серебряной цепочке. Как тебе, а, Харука-чан, как?       – Я думала, ты не скажешь, – призналась Харука. – Мне нравится. Поэтому я так долго не говорила тебе, Усаги-чан, ничего конкретного: у меня в голове на этот счет – пустота, как в черной дыре, но я знала, что ты сумеешь выдумать нечто интересное, красивое и... – она хмыкнула. – Не розового зайца. Кстати, у меня для тебя теперь тоже есть идеальный подарок на Новый год.       – Да? – осведомилась Усаги, хлопая глазами. – Это какой же? На что я тебя натолкнула, Харука-чан? А?       Харука улыбнулась и подмигнула Усаги:       – Подвеска с Раком – серебряная и на серебряной цепочке.       Усаги вся расплылась в счастливом выражении лица, приподнялась на носочки и поцеловала Харуку в щеку, так, чтобы не очень заметно, выражая тем самым свое глубочайшее одобрение.