Серебряный капкан

      Он ухаживал за мной все дни и ночи, что я проводил в бреду. Не отходил ни на шаг. Но в день, когда жар оставил моё тело, и я впервые проснулся с холодной головой, его не было рядом. Сакату сменил Элизабет, и каждая его табличка выражала недовольство. «Почему меня отослали?», «Почему меня не пускали на порог?» и «Ты не доверяешь мне!» наиболее часто мелькали в воздухе обидой и прямыми упрёками. Я не мог признаться, что мне была приятна забота Сакаты, я хотел её. Я не мог признаться в этом даже самому себе. Мне удалось утихомирить Элизабет только заявлением, что поручить управление Джой я мог ему одному. Это было проявлением высшей степени доверия. Он успокоился.       Однако в отместку я был заперт в четырёх стенах. Мне не позволялось выходить, даже когда рана затянулась и не представляла больше никакой угрозы. Я оказался заложником излишней предусмотрительности своего загадочного друга. Гинтоки сказал бы, что Элизабет ревнует. Глупо.       В моём распоряжении был большой старый дом, но бездеятельность сводила с ума. Совсем недавно я молил небеса дать мне хотя бы день отдыха и покоя, теперь же страстно желал, чтобы моё затворничество не продлилось ни одним днём дольше. Этих дней и так было с избытком. Но Элизабет был совершенно неумолим. Ему отчего-то казалось, что я ещё не окончательно встал на ноги.       Отчасти назло ему я всё чаще и длительней упражнялся с мечом во внутреннем дворике. Это был мой протест, а меч стал моим единственным отвлечением. Он помогал укреплять силу воли и терпение. Я смог продержаться все дни моего заточения только благодаря мечу. Только благодаря мечу я не вспоминал о Сакате. Мне казалось, что я довёл точность и силу удара до предельно возможного уровня, сделал тело более лёгким, быстрым и гибким. Взял под контроль дыхание и сердцебиение. Временами я забывал о ранении и не сразу вспоминал, почему вынужден куковать в этом заброшенном всеми богами и людьми доме. Я чувствовал себя на пике физической формы.       Полная концентрация на клинке, и… вдруг вновь слышу за спиной до боли знакомый голос. Боль приобрела неожиданно сладостный привкус. Это было неприятно, потому что против воли. Вместе со звуком этого голоса ко мне вернулась память о лихорадочном полусне. Сон показался слишком чувственным и физиологичным, чтобы быть просто измышлением бредящего сознания.       - Ты прямо идеальный самурай. Не успел зарастить дыру в боку и уже снова с мечом. И не лень тебе?       - Давно наблюдаешь?       - Порядком.       Я повернулся к нему лицом. Он стоял на энгаве, скрестив на груди руки и монументально вписавшись плечом в опору. Настолько монументально, что было неясно, опора ли удерживает его, или он – опору. Мне не хотелось покидать двор. Разгорячённое тренировкой тело нежило утреннее солнце, и остужал свежий ветер. Он разметал волосы, они щекотали полуобнажённую спину и струились в потоках воздуха вокруг моего лица. Саката нарушал единство и гармонию ощущений с этим новым, молодым ещё днём. Он был прикушенным языком, царапиной на нёбе.       - Зачем ты пришёл?       - Узнать, как твои дела, разумеется.       - Разумеется ли?       Я снова ему не доверял. Я снова видел в нём НЕ друга. Та хрупкая связь, возникшая между нами в памятный день нашей стычки с Шинсенгуми, вновь распалась. Но на самом донышке моей души закопошилось какое-то новое и совершенно непонятное чувство, до того инородное, что всё моё существо в целях самосохранения решительно отторгало его. Пока не поздно. Пока мозг не успел в нём разобраться.       - Хочешь, устроим пробный бой?       Нужно дать отпор. Нужно раз и навсегда определить границу. Возвести стену, если понадобится. Пока ещё не поздно.       - Нет.       Я даже не хотел, чтобы он приближался. Одно его присутствие точило меня изнутри.       - И это после того, как я выставил твою утиную хрень за порог? Я заслужил награду.       Он неотрывно смотрел на мои волосы, подхваченные ветром.       - Ты выставил Элизабет? Ну спасибо, удружил! Он и так нервный. Теперь мне ещё неделю отбиваться от его табличек.       Кажется, Гинтоки даже не моргал.       - Давно не виделись, Зура.       - Я не… Твою ж мать!       Я начал выходить из себя. Мне не нравилось, как он смотрел на мои волосы. Не нравилось, как под этим взглядом из нутра на поверхность выбиралась неопознанная эмоция. Он не двигался с места, но загонял в угол. Он улыбался.       - Прости.       - И не подумаю.       Взгляд опустился ниже, скользнул по моему обнажённому для удобства упражнений плечу. Кожа протестующе вздыбилась мурашками. Мне хотелось натянуть спущенный рукав кимоно обратно, но я сдержался. Я тоже не двигался. Не выдавал свою уязвимость. Мы просто стояли и смотрели друг на друга. Чем теплее становился его ленивый взгляд, тем больше накалялось пространство между нами. Я обжёгся первым:       - Уходи.       - Почему?       - Потому что я знаю, зачем ты пришёл. Это бесит.       - Я не умею сдаваться, помнишь?       - Знаю, что ты сейчас скажешь. Пожалуйста, уходи!       Я прочёл это в его глазах. Настолько отчётливо, что был поражён полным отсутствием желания скрыть намерения с его стороны. «Я хочу тебя себе. Стань моим…».       - Только один раз.       - Нет!       - Чего ты боишься? Что не сможешь остановиться? Что захочешь больше?       - Что?!!       Вот оно! Неопознанное чувство рвануло наружу, оно идентифицировано, у него серебряный оттенок. Я хотел, чтобы Гинтоки снова перевязывал мои раны, поил из своих рук, с наслаждением вплетал пальцы в мои волосы. Он отравил меня серебром, воспоминаниями об учителе, заставил увидеть свою ранимость и красоту.       - Почему я? Во мне нет ничего от него!       - Ты сам не понимаешь, насколько ошибаешься…       - Ошибаюсь?! Я годами мечтал хоть чем-то походить на него! Но он так и остался недостижимым идеалом!       Гинтоки снова смотрел на мои волосы. Каким-то завороженным, исступлённым взглядом. Будто сам ввёл себя в гипнотический транс.       - Очнись, Гинтоки!       - Нет.       Нужно вывести его из этого блаженного состояния. Пока он не помрачил меня окончательно тем же недугом. Я закричал:       - Ненавижу!       Ложь.       - Ложь!       Он читал в моих глазах не хуже, чем я – в его. Он улыбался и смотрел, как длинные пряди то опускались на мою спину, то вновь взлетали в воздух, метались по плечам, ложились на моё лицо. Что он видел в этом? Чем был так очарован? Я вспомнил, что в моей руке меч.       Собрал волосы в кулак, натянул. Посмотрел ему прямо в чокнутые глаза.       - Нравятся?       - Нравятся.       - Тогда держи!       Я взмахнул мечом быстрее, чем он успел сорваться с места с протестующим воплем. Волосы остались в моей руке. Они больше не были частью меня. Я бросил их в сторону Сакаты. Ветер подхватил свою добычу, взвил над землёй. Гинтоки упал на колени к моим ногам и подставил руки под лёгкие пряди. Они медленно ложились в его раскрытые ладони. Он замер и с ужасом смотрел на них. Я вдруг осознал, какие воспоминания пробудил в этой вихрастой голове, почувствовал его боль.       Он пришёл в себя, подобрал тёмные пряди с земли, сжал в ладонях и, негодующе сотрясая ими, уставился на меня снизу вверх.       - Зачем ты это сделал?!!       - Прекрати видеть во мне то, чего нет!       Я убрал меч в ножны, обошёл его и стремительно направился в дом. Он нагнал меня на энгаве. Обхватил стальным обручем рук мои плечи, впился губами в выступавший шейный позвонок, совсем недавно надёжно укрытый волосами. Касание губ Гинтоки было похоже на недавнюю рану, - от них по телу расходился жар. Этого нельзя было допустить. Я вывернулся из хватки и вновь посмотрел в ошалелые глаза. Они темнели, наливались одержимостью и гневом. Но я был взбешён даже больше.       - Прекрати!       - Обнажи меч!       Я не направлю клинок против друга. Друга?       - Нет!       Я вытащил меч из-за пояса и положил к его ногам. Вновь попытался уйти. Но не успел сделать и пары шагов, как он снова схватил меня, резко развернул и властно поймал мой затылок ладонью. Притянул моё лицо к своему, прижался губами к губам.       Чёрт! Это был не сон. То, что я считал порождением воспалённого разума, застрявшего на границе сна и действительности, было правдой. Потому что серебряная эмоция взяла верх, и я целовал его явно не впервые. Он был поражён настолько, что на мгновение разорвал вязь наших губ. Но я поддался ярости, она поглотила моё сознание. Хотел возвести стену, но разрушил уже имевшиеся. Я больше не желал здраво мыслить. Вцепился в его затылок, как он – в мой, и вернул его губы на место. Я пожирал их, терзал зубами, причинял боль.       Когда я отстранился, чтобы вновь наполнить лёгкие воздухом, Гинтоки рванул с моего плеча второй рукав кимоно. Прошёлся языком по ключице, стал покрывать хаотичными поцелуями обнажённые плечи. Он раздевал меня, с упоением разрывая одежду. Он уничтожил верхнее кимоно. Опустился на колени и с удовольствием истинного извращенца стал медленно стаскивать по бёдрам остатки нижнего. Я не двигался, позволяя ему всё, совершенно безучастно следил сверху вниз за каждым движением. На его лице читался восторг маленького мальчика, раздевающего фарфоровую куклу. Глупец. Он не учуял угрозы. А должен был бежать от одной только злой улыбки, намертво приклеившейся к моему лицу. Я перестал быть Кацурой, как только он коснулся моих губ, но он этого даже не заметил. Он был счастлив, что не оставил на моём теле ни нитки. Жадно прилип губами к свежему шраму над правым бедром, кропотливо изучал его языком, даже глаза прикрыл от наслаждения. Он обрадовался, увидев явный признак моего возбуждения.       - Зура!       - Именно. Зура.       Я толкнул его в плечи, и он повалился навзничь на полированные доски энгавы. Даже сейчас он не заподозрил подвоха, сам помогал мне стягивать с себя одежду. Через мгновение между нашими телами не осталось никаких преград. Мы сплелись в единое целое столь тесно, что уже не являлись чем-то отдельным друг от друга. Мышца свилась с мышцей, сухожилие вязалось узлом к сухожилию. Мы катались по энгаве. Драка, переходящая в страсть, страсть, переходящая в драку. Гинтоки пытался подмять меня под себя. Он так и не понял, он торжествовал, когда я наконец-то оказался под ним. Норовил тронуть меня меж ягодиц, а потом зажал мои бёдра своими, и я уже не мог удержаться, я зашёлся в хохоте, который невозможно было унять. Саката попытался заткнуть меня поцелуем. Не вышло. Он быстро откинулся назад, вперил в меня непонимающий взгляд. Я вошёл в него в этот самый момент. Снизу. Резко и, видимо, болезненно. Такого развития событий он явно не ожидал. Он застонал и прорычал:       - Кацура, какого чёрта?!! Ты что творишь?!!       - Я не Кацура, я Зура! Ты же хотел знать, чем один отличается от другого?       Я оттолкнулся от досок, вновь вцепился в его плечи, завалил на спину. Гинтоки продолжал изумлённо таращиться. Я впервые толкнулся в него. Ещё раз. Он сжал зубы, зашипел. А по моему телу прошла волна наслаждения, низменного, почти липкого.       - На что ты рассчитывал, пытаясь развести меня на секс? Ты за меня решил, что нежная девочка Зурако радостно раскинет перед тобой ножки? Ну вот тебе секс! Весь твой! Наслаждайся!       Я больше не сдерживался, а контроль был потерян давно. Никакой ответственности за поступки, ничего, кроме желания разрушать. Вот кто такой Зура. Дикий зверь, атакующий и забывший о защите, стыде. Я вцепился в глотку Гинтоки, учащая толчки. Не хуже, чем с женщиной. Изумительно. Туго. Грязно. Развратно.       Он решился ударить, но его кулак замер в непосредственной близости от моего лица.       - В чём дело? Боишься поцарапать моё прекрасное личико?       Я выпустил его шею, позволил рвануться, но сбросить меня Гинтоки не удалось, я ударил его головой. Он снова упал навзничь, гулко стукнулся затылком о доски. Я не чувствовал боли, хотя по залившей правый глаз крови понял, что рассёк бровь. Я даже не остановился. Мне нравилось быть в нём. Нравилось, как горячо он сжимает меня.       Когда он снова оторвал голову от горизонтали, из его носа хлестала кровь, а в глазах сверкали адские всполохи. Я вспомнил демона, рвавшего врагов во время боя. Он небрежно размазал кровь по лицу и расплылся в чистейше маниакальной улыбке.       - Ты недооцениваешь Белого Демона, Зура!       В следующий момент на лопатках оказался я. Сношение между нами было разорвано, но Гинтоки силой его восстановил, грубо вторгнувшись в моё тело.       Я закричал и окаменел. Саката вырвал у меня крик. Нет! Почему я не сдержался? Эту боль уже невозможно было игнорировать. Она была пронзительной и резкой, как удар меча. С моим телом такое было впервые. Я предпочёл бы меч. Он застыл. Он был удивлён.       - Чёрт, Зура! Почему ты не сказал?       Я проорал ему в лицо:       - Что я должен был сказать? Это само собой! Считал меня шлюхой? Ты так думал?       Я попытался вырваться, но он уверенно обосновался между моих бёдер, прижал руки к полу. Он боялся пошевелиться, смотрел на меня с ужасом, будто я на самом деле был из фарфора.       - Прости меня, Котаро.       - Трахай уже!       Первая фрикция была очень осторожной. Как это ни смешно, но Саката не хотел причинять мне боль. Хотя это было невозможно. Я сжал губы так плотно, что их почти тут же свело. Принимать в себя чужое тело не то же самое, что проникать в него самому. И я хотел бы никогда не узнать разницы. О каких чувствах он вообще заикался? Как можно причинять боль из любви? И я думал даже не о физической боли. Мне казалось, что он люто меня ненавидит. Мне казалось, он хочет уничтожить меня, разорвать изнутри. И лучше бы рвал. Вместо этого он двигался так медленно и бережно, заглядывал в мои глаза с такой неограниченной нежностью и сочувствием, что в его зрачках можно было разглядеть чувство вины. А мои зрачки кровавой пеленой застилал гнев: он обращался со мной, как с юной девственницей. Как же мерзко! Именно это и унижает мужскую суть.       Пришлось сдержать первый порыв размозжить ему череп и пойти вместо этого на хитрость. Я закрыл глаза, чтобы не видеть его блаженную влюблённую физиономию. Тут же почувствовал обжигающее прикосновение языка к своему лицу, - Гинтоки слизывал кровь. Что делают обычно женщины? Стонут. Сдаются, и ты в их власти. Это было нетрудно. Истомно мычать вполне выходило от боли. Я постарался если не расслабиться, то хотя бы не сопротивляться. Гинтоки повёлся, ослабил хватку. Выпустил мои запястья и дотронулся до моего члена, начал ласкать. Ну почему тело так предательски реагирует на его прикосновения? Сжавшийся было от боли комок плоти вновь твердел между умелыми пальцами. Гинтоки какой-то долбанутый романтик, ему нравилось осознавать нашу физическую связь, он скрупулёзно изучал прикосновениями единение наших тел. Замирал и ощупывал, так самозабвенно упивался запретной близостью, что совсем утратил бдительность. Не позволяя себе думать о боли, я одним рывком вновь уложил его на спину. Он отпихнул меня, лягнув коленом в живот, перевернулся и попытался отползти, но я бросился на него сзади. Гинтоки рухнул под тяжестью моего тела, всеми силами стал пытаться сбросить. Чем больше он копошился подо мной, тем больше это заводило.       Я вновь взял его. На этот раз не без удовольствия. Схватил за кудри на макушке, и потянул на себя. Беззащитная глотка ощетинилась кадыком. Изящная линия. Губы Гинтоки разомкнулись, с них слетел стон. Я вынудил его встать на четвереньки и принять меня полностью. Сначала он дёргался, сопротивлялся, но потом совершенно неожиданно перестал. Хотел поймать меня моей же уловкой? Не вышло! Продолжая тянуть его локоны, я вдруг ощутил, что сжимавшая меня мышца расслабилась, а всё тело Гинтоки, напротив, крайне напряглось. Он так выгнул спину, что я окончательно сорвался с катушек. Ещё один изящный изгиб грубого мужского тела. Из его глотки стали вылетать такие стоны, что я засомневался, от боли ли. А он внезапно прохрипел в такт моим толчкам:       - Только… не… останавливайся… прошу…       Вот это номер! Как это вышло? Что я сделал? Гинтоки подставлялся под каждый удар моих бёдер и наконец прорычал:       - Дотронься до меня!       - Ни за что!       - Зура!       - Сам кончишь.       - По… жа… луй… ста!       Не дожидаясь ответа, он исступлённо схватился за руку в своих волосах и потянул её к паху, силой прижал к воспалённой плоти. От ощущения туго налитых семенем округлостей, предельно напряжённого члена, я нервно сглотнул и замер. Неужели происходящее было реально? Могло ли прийти в мою голову лет этак десять назад, когда мы с Сакатой плечо к плечу сражались в рядах Джой, что такое вообще станет возможным? Десять лет! Да всего полгода назад я ухлопал бы любого, кто посмел бы такое предположить. Что я делал с ним? Что он сделал со мной?       Гинтоки всего несколько раз толкнулся в мою ладонь и тут же кончил, окатывая наши пальцы горячей и вязкой влагой. Протяжно заныл, запульсировал на мне, сжал крепче прежнего и расслабился. Стон проник в каждую клетку моего тела, покорил мозг. Я не мог сдерживаться. Больше не мог! Он почувствовал, застыл, вымученно шепнул:       - Давай!       Я бился в него недолго. Толчок, другой, и я исторг остатки ярости в его горячее, очень горячее тело. Тут же упал и откатился в сторону. Наслаждался прохладой дощатого пола. Гинтоки упал рядом.       Меня не тошнило. Не трясло от брезгливости. Ничего такого. Я был опустошен, во мне не осталось гнева. Гинтоки всё ещё тяжело дышал. Не пытался меня убить. Впрочем, мне было всё равно. Пусть убьёт, так даже лучше. Потому что учиться жить с этим будет невыносимо. Но вместо проклятий я услышал… смех? Саката безудержно, всей своей глоткой с захлёбом исторгал громкие раскаты.       - Ты чего?       Он катался по энгаве и не мог перестать ржать.       - Зу… Зу… Зура! А-ха-ха-ха!!! Кт… кто?.. А-ха-ха-ха!!!       Я серьёзно опасался за его рассудок. Что с ним?       Приподнялся на локтях, внимательно вгляделся. Гинтоки пытался отдышаться и, давясь смехом, выдал:       - Зура, кто кого трахнул-то?       Тупой ушлёпок! И я ещё восхищался его красотой и благородством.       Я снова упал на спину и закрыл глаза, ждал, когда он успокоится. Это тоже произошло неожиданно. Когда я снова поднял веки, увидел, как Гинтоки навис надо мной с самым серьёзным видом.       - Как тебе?       - Мне супер!       Мне было больно, но возможно ли без иронии ответить на такой дурацкий вопрос?       - Котаро, прости меня. Я был уверен, что ты… Ну это… с твоей внешностью… Ведь даже мужики западают…       - Ты о чём?       - Я был уверен, что ты хотя бы раз… ну… не устоял перед искушением…       - Перед чем?!       Я вскочил как ошпаренный.       - Короче, я не думал, что ты девственник.       - Я не девственник, Гинтоки!       Я поймал себя на том, что неосознанно обшариваю глазами пространство в поисках меча.       - Ну… ты понял, о чём я…       Или придушить его руками?       - Ты вообще с головой дружишь? Это нормально, считать, что все со всеми совокупляются? Уверен он был! Как вообще можно быть в таком уверенным? Я был уверен в обратном, что ты никогда не подставил бы свою… Ладно! Мы оба ошиблись! Давай прекратим этот разговор!       Но это же Гинтоки! Он никогда не сдаётся.       - Прости. Но когда я увидел тебя тогда у Сайго…       - И всё-таки Зурако!       - Нет! Я просто подумал…       - А почему я о тебе такого не подумал? Тогда у Сайго? А?       Я не сдержался и отвесил ему подзатыльник.       - Прости, рука дрогнула.       - А зачем ты ноги бреешь?       Отвесил ещё один.       - Ой, прости. Снова дрогнула.       - Нет, скажи, зачем?       Непрошибаемая невозмутимость.       - Встречный вопрос: ты когда-нибудь слышал о конспирации? Или я должен из-под женского кимоно волосатыми ногами светить?       - А зачем ты надеваешь женское кимоно?       - Возможно, однажды это кимоно спасёт тебе жизнь!       - Да не заводись ты! Подумаешь, переспали…       - Я не спал! Ты вроде тоже!       - Ты классно трахаешься.       Невыносимо! Я готов был наброситься на Сакату в любой момент, но боялся. Мало ли чем это снова могло кончиться.       - Ты долго и методично будил во мне зверя. Не повторяй ошибок.       Я поднялся, подобрал свою безнадёжно испорченную одежду. Гинтоки внимательно следил.       - Ты куда?       - Куда?! В любой момент сюда ворвётся Элизабет с отрядом Джой, чтобы набить тебе морду. Как думаешь, они впечатлятся зрелищем двух голых, залитых кровью мужиков, валяющихся на галерее?       - Понял, сваливаю. Не хочу тебя компрометировать, Юность благородной ярости. Ты для своих революцион-э-ров – луч света.       - За себя переживай, они тебя в куски порубят.       - Это вряд ли. Слушай, Зура, пока я не оделся, может, ещё разок?       И ведь он не шутил. Смотрел на меня с надеждой. Ему что мало перепало?       - Вали давай! И я не Зура, я Кацура!       - Уже?       Он одевался нарочито медленно. Надеялся, что я передумаю. Боги, ну что за придурок!       Однако уходя, Гинтоки оглянулся на меня через плечо, посмотрел очень строго и вдумчиво произнёс:       - Меня пугает Зура. Он может привести к гибели Кацуру. Я не могу тебя потерять.       Ну как ему удаётся быть таким разным?

***

      Меня разбудило необыкновенно приятное, волнующее чувство, разливавшееся по телу. Нежные тонкие пальцы касались моей груди, очень медленно пробираясь под юката. Так пленительно, что пошевелиться было лень, а открыть глаза – равносильно самоубийству. Я чувствовал только, как полы юката расползлись в стороны, а чьи-то настойчивые руки легко скользнули от груди к животу и шаловливо зазмеились ниже... Моё дыхание участилось, а чуткие пальцы уже прикасались ко мне в интимной ласке. Нежно и жарко. Очень чувственно. Всё это было замечательно, но очень хотелось спать. Очень.       - Саката, свали! Сколько можно?!       Рука остановилась, а потом и вовсе исчезла. Слишком быстро и отрезвляюще. Я разлепил тяжёлые, сонные веки…       ЧЁ-О-О-О-РТ!!!       На меня во всю ширь своих прекрасных, бездонных как океанская синева глаз растерянно смотрела моя Нишики.       - Котаро…       Я вскочил, прижал её к себе, покрыл поцелуями. Солгал про дурной сон. Поблагодарил за то, что разбудила. Она поверила. Благодарю вас, боги! Каждого из восьми миллионов!       Зараза! Чуть не лишился из-за него Икумацу-доно. Убить изврата мало! Хотя… Это ложь. А правда в том… Он мне дорог не меньше. Уже не знаю как друг или кто?.. Как тот, кто видел моё лицо во время оргазма. Противоречия, уживающиеся в его натуре, крушат мне мозг. Мы оба считали друг друга идиотами. А правда в том, что мы оба заблуждались. Мне хочется убить кучерявого пошляка, когда он безапелляционно заявляет, что снова хочет меня. Он хочет меня слишком часто. Но правда в том, что иногда и я хочу его.       Каждый раз, когда рука так и зудит от желания проехаться по его нахальной физиономии, он вдруг говорит или делает что-то настолько тонкое или умное, что становится не по себе.       И даже пока я страстно обнимал Нишики, мой взгляд навязчиво искал уже сходивший синяк на правом запястье. В голове проносились воспоминания последней из наших встреч с Сакатой...       ...Кафе. Он снова уминает парфе. Перед ним всего одна порция. Феноменально.       - Почему так мало заказал?       - Надеюсь на сладенькое с твоим участием.       Мои кулаки сжимаются на коленях, комкают ткань кимоно. С каждым разом всё труднее сдержать порыв врезать ему. А он как ни в чём не бывало продолжает:       - Пойдём ко мне. Я сплавил Кагуру к О-Таэ.       Делаю глубокий вдох и шиплю ему в лицо:       - Никуда я с тобой не пойду.       Гинтоки блаженно облизывает ложечку, откладывает её в сторону. Долго и неотрывно смотрит на мои обрезанные волосы, которые пока не доросли до плеч. В его взгляде ни грамма пошлости, его глаза грустные, они обезоруживают. Он скорбно со вздохом говорит:       - Зачем ты это сделал?       - Даже мне плевать. Ты-то что страдаешь?       - Когда ты перекидывал волосы через плечо и стягивал тесьмой, я не мог отвести глаз.       - Лучше сразу замолчи.       - Почему? Это было красиво. Ты обнажал шею и…       - Замолчи!       - Почему?       - Потому что такие вещи не говорят мужчине.       - Это где такое прописано? В негласном кодексе самурая? У тебя длинная шея, белая кожа, а волосы чёрные. Это красиво. Я говорю, что вижу.       - Иногда этого лучше не делать. И вообще, Гинтоки, ты что-то слишком поэтично изъясняешься. Это напрягает. Продолжай быть собой и ковыряй в носу.       - Да ну!       - Ну да!       Гинтоки кривит рот в усмешке и начинает копаться в рукаве кимоно. Наконец я рассматриваю меж его пальцев прядку чёрных волос, перевязанную красной нитью… Я не верю своим глазам. Чувствую, как на щеках невольно проступает румянец. Но ему нравится издеваться надо мной. Он подносит локон к лицу и глубоко вдыхает сквозь него воздух, затем прижимает к щеке.       - Они такие ароматные и мягкие. Как шёлк. Только шёлк холодный, а они почему-то тёплые.       Дар речи утрачен. Я срываюсь с места, хочу уйти как можно скорее. Иначе просто зарублю этого скота.       - Подожди!       Саката хватает меня за запястье. Да что ж за клешни у него! Не может не наставить синяков.       - Котаро, прекрати от меня бегать. Если хочешь, я больше никогда… Ты больше меня не увидишь. Только не перебегай на другую сторону улицы, если мы случайно столкнёмся в городе. Я не вынесу.       Его пальцы на моём запястье слегка подрагивают. Он разжимает их нехотя. Я нехотя отвожу руку. Может ли хоть кто-то противиться дикому обаянию его серебряной души?       - Можно я буду звонить тебе, Котаро?       - Нет.       Гинтоки отводит взгляд. В нём только что умерла последняя надежда. Вид беспомощный и несчастный, как у побитой собаки.       - Я сам буду звонить тебе, Гинтоки.       Он вздрагивает, снова смотрит на меня глазами восторженного ребёнка. Прячу руки в рукава кимоно и направляюсь к выходу, бросая ему на ходу:       - Пойдём.       - Куда?       - В Ёродзую.       - Зачем?       - Если хочешь знать, следуй за мной.       Он следует. Краем глаза ловлю его непонимающий, но преданный взгляд. Наверное, так он смотрел на учителя, когда тот поманил его за собой. Человек не всегда выбирает, кого ему любить.       Попался!