Серебряный капкан

      Икумацу-доно очень красива. Смотреть на неё, как пить умэсю – пьянит сладостью. Она так не похожа на меня. У неё светлые волосы и синие глаза. Загляденье. Она богиня рамена, но для меня всегда готовит собу. Её соба божественна уже потому, что она её. Однажды я обязательно женюсь на ней. Когда эта страна очистится от невежества людей и высокомерия аманто. Когда она станет сильной и процветающей. Когда мне не нужно будет больше убегать.       - …беглец Котаро.       - Что?       Я вздрагиваю. Моя мысль вдруг каким-то чудесным образом совпала со словами Нишики.       - Я говорю, он всё время называет тебя «беглец Котаро». Может, мне тоже стоит? Раз уж ты время от времени сбегаешь от полиции ко мне прятаться…       Нишики улыбается. Её улыбка обворожительна, она мешает мне поймать нить разговора.       - Кто называет?       - Саката-сан.       Сердце неприятно дёргается. Сколько можно уже вздрагивать при упоминании его имени?       - Гинтоки часто сюда приходит?       - В последнее время что-то зачастил.       - Как он?       - Да как-то странно. То болтает без умолку, заваливает шутками, прямо спасу от него нет. А то вдруг замолкает, лопает рамен и всё время косится на вход, будто ждёт кого. Вы давно не виделись?       - Давненько.       Мы не виделись три месяца. Хотя «не виделись» - это неправильная формулировка. Я избегал его. И судя по тому, что Гинтоки снова стал называть меня «беглецом Котаро», он это прекрасно понимал. Я всеми силами старался забыть то, что произошло между нами три месяца назад, но разве такое забудешь? Стоило вспомнить о Гинтоки, и я снова чувствовал его руки и губы на моём теле. Меня начинало мутить, уголки губ сами собой ползли вниз. Чёрт! Как он мог дойти до такого?       Мне было бы намного легче, если бы я сумел возненавидеть его. Но я не мог. Потому что следом за воспоминаниями о том, что он заставил меня вытерпеть, в голову сама собой просилась память о нашем общем детстве, о юности, проведённой в бесчисленных боях. Мы прикрывали друг другу спину, перевязывали друг другу раны. Одни воспоминания не хотели уживаться с другими, но и вытеснить друг друга не могли. Больно. Друзей терять больно.       В Гинтоки всегда было намешано слишком много противоречий, гармонично уживавшихся каким-то совершенно непостижимым образом. Как у похотливого садюги мог быть искренний, восхищённый взгляд ребёнка, заглядывающего в глаза учителю? Почему он сам вызывает восхищение даже в те моменты, когда совершает не самые благовидные поступки? Почему я сочувствую ему даже сейчас? И всё же я больше не допущу, чтобы он приблизился ко мне. По большей части ради него самого. Он наверняка сам себя опасается, ведь за последние три месяца он не позвонил мне ни разу. Ещё один вопрос: зачем я таскаю с собой его мобильник?       Остаток лапши я глотаю, не ощущая вкуса. Божественная соба Икумацу-доно! Саката умудрился испортить даже её.

***

      Я напоролся на него случайно. Так обычно и бывает, когда прилагаешь все усилия, чтобы подобного не произошло. Закон подлости. Я пробирался на встречу с Элизабет, когда услышал окликавший меня знакомый голос. Разумеется, я не остановился. Разумеется, он увязался за мной.       Я обернулся в первой же подворотне.       - Что тебе надо? Специально орёшь моё имя посреди улицы?       - Ты, на минуточку, в розыске. Я помню.       - Не похоже.       Вид у Гинтоки был глупый. Глупее, чем обычно. Он весь сиял медным тазом.       - Так что тебе надо?       - Давно не виделись!       - Предполагалось, что после предыдущей встречи мы больше не увидимся никогда. Разве нет?       - Это жестоко, Зура.       - Я не Зура, я… Да пошёл ты!       Я развернулся и заспешил прочь. Он догнал меня, схватил за плечо. А я схватился за меч.       - Никогда больше не прикасайся ко мне!       - Я накосорезил, знаю. Прости меня. Больше никогда, слышишь?!       Он намертво вцепился в моё предплечье. Блин, опять синяк будет. Я выхватил меч из ножен.       - Убери руки!       Я снова попытался уйти. Он спокойно вытянул боккен из-за пояса и пошёл следом. Я остановился, замер в предупредительной стойке.       - Гинтоки, свали!       - Котаро, это глупо.       - Ещё один шаг, и ты труп.       Он сделал шаг. Я напал. Он принял удар на свой деревянный меч.       - Ты никогда не направлял меч против друзей.       - Всё когда-то случается впервые.       Он улыбнулся, улыбка вышла печальной.       - Ты и сейчас его на меня не направил. Твой меч повёрнут лезвием к тебе. Ты хотел убить меня обухом?       За моей спиной кто-то удивленно присвистнул. Гинтоки перевёл взгляд поверх скрещенных мечей. По его лицу было ясно, что он узнал свистуна.       - Данна! Общественный порядок нарушаете? Учиняете разборки в людных местах?       - Окита-кун, какие ещё людные места? Тут кроме нас и тебя больше нет никого.       Окита-кун? Капитан Первого отряда Шинсенгуми?! Твою же мать!       - А кто это там с вами, данна?       - А тебе зачем, Окита-кун?       - Да больно патлы знакомые.       Я опустил меч и повернулся к нему лицом. Да, это он. Нахальный пацан. Флегма с бубль-гумом. Руки в брюки, меч как бесплатное приложение.       - Ба! Да это же Зура!       - Я не…       - Он не Зура, он Кацура! Ты шёл бы, куда шёл. А, Окита-кун?..       Гинтоки сделал шаг вперёд и встал между мной и Окитой.       - У меня тут террорист номер один в бегах, а я мимо гулять должен? Да ни фига!       - Ну так не чужие же, сочтёмся.       - Вы у меня тоже под статью пойдёте, данна.       - Это ещё за что?       - За соучастие и, возможно, рецидив.       Окита сунул пальцы в рот и раскатисто свистнул. Гинтоки не отступал:       - Эй ты, мастер художественного свиста! Совесть поимей!       - Я имею её регулярно.       - Почему я не удивлён?       Из-за угла вывернул… Тоширо Хиджиката. Замком Шинсенгуми собственной персоной. Ну спасибо тебе, Гинтоки! Это ж надо было так вляпаться! Почти вся верхушка Шинсенгуми собралась!       Хиджиката в нашу сторону даже не посмотрел, налетел на капитана:       - Слышь ты, мелочь! Ты кого тут свистом подзываешь? Где ты тут собаку увидел? Для тебя субординация пустой звук? Сейчас сэппуку делать пойдёшь!       Гинтоки от души прогоготал:       - Опаньки! Самая красивая задница Шинсенгуми!       Хиджиката повернул голову в его направлении. Меня он по-прежнему не замечал.       - А с каких это пор тебя интересует задница Сого, Ёродзуя?       Окита прыснул так, что жвачка вылетела изо рта. Гинтоки тоже заржал во всю глотку. Я озирался по сторонам, пытаясь прикинуть пути отступления. Хиджиката выходил из себя:       - Чего ржёте, тюлени?!       - Хиджиката-сан, вообще-то, он вас имел в виду.       - С чего ты взял?       - Так ведь вы задница и есть. Насчёт всего остального не знаю, это дело вкуса.       Демонический замком нежно порозовел. Так вот как я выгляжу, когда краснею.       Скрывая смущение, он заорал на Окиту:       - Чё ты сказал, бестолочь?!!       - Ох палево, Хиджиката-кун! Сого, держись от этого извращенца подальше!       Я не сдержался:       - Уж кто бы говорил, Гинтоки.       Хиджиката перевёл на меня взгляд, его брови удивлённо поползли вверх.       - Кацура? Ну ничего себе улов!       - Поймай сначала!       - Да уж не премину! Сого, вызывай подкрепление.       - Никуда я не пойду. Вы один с ними не справитесь, а скажут, что виноваты мы оба.       Окита извлёк меч из ножен. Лениво вытягивая гласные, продекламировал:       - Кацура-са-а-ан! Именем сёгуната вы арестованы.       Ага, как же! Так прямо и сдался!       Я даже вздрогнул, когда в контраст растянутым словам, Окита, стремительный словно молния, в несколько прыжков оказался рядом со мной и нанёс серию ударов. Я чудом успел парировать. Хорош щенок! Он напал снова, мы скрестили клинки. Глаза Окиты горели кровожадностью, будто у него были личные причины для ненависти ко мне. Гинтоки развёл наши мечи ударом своего деревянного. Он снова встал между нами.       - Не горячитесь, парни.       - Данна, уйдите с дороги.       - Хрен тебе, Окита-кун.       - Хиджиката-сан, ну что вы стоите, мух считаете? Фас!       - Я тебе дам «фас», гадёныш! Ты у меня казармы зубной щёткой драить будешь!       - Если вашей, я не против.       Замком кинулся на Гинтоки – удивительно, что не на капитана, – а Окита – на меня. Одарённый мальчик. Откуда только в нём брались силы? Он ниже ростом и более хрупкий, но теснил меня не по-детски. Мне совсем не хотелось переходить в атаку, я просто отбивался и отступал к другому концу переулка, чтобы при первой же возможности скрыться. Мне почти это удалось. НО! Это был явно не мой день.       Пятясь, я наступил на камень и подвернул ногу. Я пропустил выпад Окиты и открыл ему правый бок. Он полоснул меня, когда я уже падал. Рана полыхнула огнём. В ушах звенел вопль Гинтоки.       - Зура!       Я не мог ответить. У меня перехватило дыхание.       Гинтоки отбил удар Хиджикаты, отпихнул его ударом ноги и бросился ко мне. Окита снова готовился напасть. Гинтоки втесался между нами, лезвие катаны Окиты прошло сквозь его левое плечо, рванулось обратно и, вспышкой расчертив воздух, взмыло в резко отведённой руке. В глазах мальчишки застыл ужас. Он так и замер, с его губ слетел еле слышный шёпот:       - Данна!       Воспользовавшись заминкой, я поднялся на ноги. Попытался зажать рану ладонью, но рана была больше.       Гинтоки занёс боккен над Окитой, но нападать явно не собирался. Сквозь зубы он проскрежетал:       - Котаро, беги!       - Гинтоки, как… ты?..       Говорить стало трудно. Он не расслышал и заорал:       - Как-как! Теряя дзори, Котаро!       - Я не брошу тебя… одного.       - Не суетись под тесаком! Я им не нужен, уходи!       Рана под моей ладонью пылала, кровь струилась между пальцев. Я отступал так быстро, как только мог, теряя силы и кровь. Тонкая алая струйка обозначала мой след. Заворачивая за угол, я бросил беглый взгляд назад: Гинтоки уже с трудом сдерживал пытавшуюся обойти его парочку Шинсенгуми. Я сделал шаг, другой и упал. Счастье, что к ногам Элизабет. Верный товарищ, заподозривший в моём опоздании неладное и поспешивший на помощь, он взвалил меня на спину и опрометью бросился прочь. Теряя сознание, я прошептал:       - Вернись за ним, Элизабет…

***

      Это была одна из баз Джой, где после акций обычно отлёживались раненые, куда тайно приводили врачей. Когда затеваешь переворот, обязан думать о явках, паролях и конспиративных жилищах, но самому пользоваться последними приходилось нечасто. Возможно, именно поэтому, открыв глаза, я не сразу понял, где уже видел причудливо растрескавшиеся балки потолочных перекрытий. Во рту было сухо, ни капли слюны. Губы запеклись. Очень хотелось пить. Разгорячённое лицо ритмично и приятно обдувалось. Кто-то обмахивал меня веером. Рядом мелькнула тень, послышался шорох.       - Наконец-то ты пришёл в себя!       Я вздрогнул, услышав знакомый голос. Уже не знаю, потому ли, что не ожидал его услышать, или по своим личным причинам. Правый бок тут же прострелила острая боль, раскатилась неприятным жаром по телу и спряталась под лопаткой. Надо мной нависло непривычно взволнованное лицо Гинтоки Сакаты.       - Не дёргайся, тебе пока лучше не шевелиться. Ты как?       - Подустал. Что там у меня?       Говорить в полный голос не получалось. Получалось шептать.       - Полостное ранение. Но органы не задеты. Тебя оперативно подштопали, так что не беспокойся.       - А чего тогда у тебя лицо такое?       - У тебя большая кровопотеря, ты долго не приходил в себя. Я уже занервничал. Давно тебя таким бледным не видел.       - На себя посмотри.       - С тобой вообще поседеешь.       - Вот уж кому не грозит!       Я улыбнулся, и нижняя губа тут же лопнула.       - Гинтоки, пить. Дай мне попить.       Он бросил веер и стремительно кинулся куда-то в сторону. Тут же вернулся со стаканом. Только сейчас я заметил, что он был без рубашки. Левое плечо и часть торса были плотно перетянуты бинтами. Левая рука жалась к телу безвольной плетью, не принимая никакого участия в движениях.       - Помоги мне сесть.       Гинтоки поставил стакан на пол и сел на мой футон. Он очень бережно усадил меня и облокотил о себя, но несмотря на все его старания, боль снова обожгла мой бок. Не сядешь так просто, не напрягая мышцы. Я застонал.       - Прости, Котаро. Потерпи.       Я совершенно не чувствовал в себе сил. Даже сидеть не мог. Я просто привалился спиной к груди Гинтоки. Он поднёс стакан к моим губам.       - Только не пей сразу слишком много, давай постепенно.       Это было невозможно. Я пил жадно, захлёбываясь. Осушил стакан за считанные секунды и попытался отдышаться.       - Ещё!       - Нет. Позже.       Он коснулся ладонью моего лба. Его рука показалась мне прохладной. Блаженство.       - Ты всё ещё горишь. Я приготовлю компресс.       - Потом. Пожалуйста, не двигайся. Давай посидим так.       Он замер.       - Ты сам-то как? Что с рукой?       - Всё в порядке. Плечо онемело, рукой пока шевелить трудно. Но это скоро пройдёт. Вот же Сого засранец!       - Мне показалось, он очень испугался, когда ранил тебя.       - Выдрать бы его ремнём за то, что пытался напасть на лежачего!       - Он вошёл в раж, так бывает. Какой смысл ему меня добивать? Я Шинсенгуми нужен живым. А вот ты зачем между нами влез?       - Он садист, в его котелке вывариваются только ему понятные мотивы.       - Ага, знакомый портрет. Теперь понятно, почему вы ладите.       Гинтоки утробно хохотнул.       - Да ладно тебе!       - Как ты ушёл от них? Окита – очень сильный мечник. Да и Хиджиката ещё…       - Им же ты нужен был. Хиджиката всё орал о «воспрепятствовании осуществлению правосудия», очень жаждал привлечь, но тут явился твой домашний питомец и помог свалить.       - Где Элизабет?       - Я её… его выставил. С большим трудом, кстати. Ты к нему присмотрись, он к тебе неровно дышит. Отказывался идти руководить революцион-э-рами в твоё отсутствие.       - Не издевайся над Джой и ревнуй молча.       - Чего?! К это хрени утиной?       - Неблагодарный ты человек.       - Между вами что-то есть?       - ЧТО?!       - Скажи.       - Не хочу.       - Кому говорят!       - Нет.       Гинтоки умолк. Пусть я чувствовал себя на редкость паршиво, и меня начинало лихорадить, на душе было спокойно и легко. Видимо, я устал от нескончаемой беготни. Устал быть «беглецом Котаро» и даже «Юностью благородной ярости». Я ловил себя на мысли, что сильно скучал по этому глупому уюту, дружеским перепалкам и… заботе. Всю свою сознательную жизнь я только и думал, что о защите друзей, которые во что бы то ни стало обязаны дожить до рассвета. Даже если до него не доживу я. Однако и себе я не мог позволить такой роскоши. Если я погибну, кто защитит этих сорвиголов от них самих? Они не умеют сдаваться. Иногда это слабость.       Но я устал. Все устают. Я снова стану собой, снова взвалю на плечи жизни дорогих мне людей, но дайте мне день. Всего один день! Позвольте на мгновение расслабиться и перевести дух. Позвольте стать слабым. Позвольте перестать быть узником чести. Позвольте. Как я позволяю заботиться обо мне другу, запятнавшему нашу дружбу.       Гинтоки по-прежнему молчал. Я не мог видеть его лица, но чувствовал напряжение воцарившейся тишины. Моё сознание начинал пожирать жар. Моё тело сотрясал озноб. Он почувствовал дрожь, натянул на меня одеяло, обнял поверх единственной дееспособной рукой. Я чувствовал, как размеренно вздымалась его грудь при дыхании, ощущал тепло его тела через тонкий хлопок юката. Сколько раз мы вот так зализывали раны друг друга после очередного сражения? Как давно это было? Тогда между нами не было двусмысленности. Нет. Её не существовало только для меня. Сейчас её тоже не было. Это абсолютно чистый миг. Такой же непринуждённый как прежде, по такому я и скучал. Чистый. Я знал это наверняка, потому что уже был отравлен скабрёзностью его, Гинтоки, отношения ко мне. Мне было относительно чего судить.       Пока мой рассудок не замутился окончательно, я решился задать вопрос. А может, я задал его именно потому, что рассудок начинал мутиться.       - Гинтоки, почему я?       - На этот вопрос не ответить так просто.       - Можешь ответить сложно.       Он не стал юлить.       - Это всё из-за Шоё, но не спеши орать, что я извращенец.       - Хорошо, не буду.       Его объяснения действительно были непростыми. Они в очередной раз подтверждали истину, что поверхностные суждения практически всегда ошибочны. Я сильно поспешил с выводами, и мне было стыдно вдвойне. Именно потому, что я обычно не люблю спешить с выводами.       Конечно, Гинтоки не был влюблён в Шоё-сенсея. Но Шоё-сенсей был для него эталоном во всём. Он был красив, умён, добр и справедлив. Таким он был не только для Гинтоки, но для всех нас, его учеников. Он был нашим мерилом в вопросах чести. Разве не его образ вставал передо мной каждый раз, когда я задумывался о том, каким должен быть настоящий лидер? Лидер должен располагать к себе тех, кто за ним последует. Он должен быть убедителен, обаятелен, инициативен. Должен зажигать сердца людей, заражать их своими идеями, воодушевлять собственным примером. Его авторитет незыблем, в него безусловно верят. Я повторял это себе раз за разом словно мантру. «Идти путём самурая – значит посвятить себя своим идеалам». Так сказал Шоё-сенсей. Таким он был для меня. Но для Гинтоки он смог стать кем-то большим, нежели примером для подражания. Он был для него почти отцом.       Выбор, перед которым однажды поставили Гинтоки, был чудовищен. Я ни за что не хотел бы оказаться на его месте. Я не пожелал бы такого даже самому заклятому. Жизнь учителя против жизней друзей. Какая чаша перевесит? Мне не забыть тот кошмарный день никогда. Я не позволю себе его забыть. По спине пробегал холод, а ладони становились потными. Именно тогда я и осознал, насколько близок был Гинтоки к Шоё-сенсею, как чутко распознавал его мысли, переживания, чувства. Он не позволил своему разуму омрачиться сомнениями, не посмел решать, руководствуясь своими желаниями. Он безоговорочно принял волю господина Шоё. Его рука не дрогнула. Какой учитель позволит убить своих учеников, своё продолжение, своих детей, своё будущее оружие?       Что творилось в тот миг в душе Гинтоки? Сколько ударов пропустило его сердце, когда клинок вошёл в плоть учителя? Он не скажет об этом никогда, но я видел слёзы и боль в его глазах, когда ветер подхватил срезанные пряди волос Шоё-сенсея. Я помню, как долго эти лёгкие светлые пряди не могли коснуться земли, как долго сверкали в воздухе в скудных лучах скрытого свинцовыми тучами солнца. Я почти чувствовал ледяное лезвие клинка на своей шее. Я отчаянно хотел, чтобы это была моя шея. В ушах до сих пор звучали истошные, оглушительные крики Шинске, заклинавшего Гинтоки остановиться. Он не простил Гинтоки. Он не простил себя. Он не хотел понять учителя.       А после было столько сражений и смертей, что стало некогда и бесполезно лить слёзы. Но с течением времени Гинтоки всё больше тосковал по благородству и красоте Ёшиды. Я сам безумно тосковал. По прекрасным, умным, добрым, ясным пшеничным глазам. Они всегда улыбались. И когда учитель смотрел на тебя, ты чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Но всё. Нет больше. Это счастье навсегда сгинуло со света. Он был не старше нас теперешних. Каждый почувствовал себя обездоленным. Но никто из учеников Шоё не стал бы оспаривать, что Саката занимал особое место в сердце учителя. Очевидно, что верно было и обратное. Гинтоки страдал несравнимо больше. В его голосе до сих пор звучала детская ревность:       - Вы все были у учителя, но он был только моим.       И вот пока я совершенно безуспешно, на мой взгляд, пытался воспитать в себе самурая, которым мог бы гордиться учитель, Гинтоки умудрился рассмотреть во мне что-то болезненно напоминавшее ему Шоё.       - Ты как-то сказал, что человек не всегда выбирает, кого ему любить. Но если я и мог к кому-то привязаться, то только к такому, как он.       - Но ведь ты относишься ко мне совсем не так. Ты домогался меня, Гинтоки.       - Потому что ты не звезда в далёком небе, как Шоё. Ты всегда был слишком близко, только руку протяни. Ты тёплый и красивый. Я хочу тебя себе.       - Дурак. Попробуй протяни руку и протянешь ноги.       Я почувствовал улыбку Гинтоки возле своего уха, он крепче обнял меня. Сил на споры с ним не было. Беседа ослабляла всё больше, но я услышал далеко не всё, что хотел.       - Но почему сейчас? Ты же скрывал так долго. Зачем решил вывернуть всё передо мной?       Его тело затряслось от смеха. Вибрация передалась моему, и рана снова болезненно заныла.       - Потому что идиотские ситуации сильно сближают. А мы с тобой постоянно попадаем в самые идиотские.       - А говорил, Зурако здесь ни при чём.       - Да ни при чём здесь Зурако!       Он перестал смеяться и добавил:       - Шоё-сенсей говорил, что самураю не подобает быть нерешительным. А я слишком долго не мог решиться. Теперь ты всё знаешь.       - А ещё он говорил, что путь самурая – это путь борьбы с собственными слабостями. Я – твоя слабость. Ты должен был её побороть, но ты решил вскрыть нарыв грубо и сомнительными методами. Почему ты сразу не поговорил со мной, как теперь?       - Я не считаю тебя своей слабостью. И по части такта не мастак.       - Не мастак? Да ты чудовище!       Теперь уже я не мог сдержать смех. Это было мучительно больно. Смех превратился в протяжный стон.       - Дай мне воды. Пожалуйста.       Он аккуратно уложил меня в постель и отправился выполнять. Напоив меня, водрузил на мой лоб холодный компресс. Блаженство! Я прикрыл глаза. Они горели огнём. В ушах стоял шум тахикардически заходящегося сердца. Сквозь него я слышал, как Гинтоки раскладывает футон где-то в углу.       - Что ты делаешь?       - Готовлю постель.       - Стели рядом.       - Не боишься, что я снова воспользуюсь ситуацией?       - Сомневаюсь, что ты хочешь меня убить.       Он притащил футон, бросил рядом с моим, сел совсем близко. Скорее на мой футон, чем на свой.       - Зура, ты как? Хреново выглядишь.       Ну вот только не сейчас! Каждое лишнее слово давалось с трудом. И всё же я прошептал, что не Зура.       - Ну, значит, в порядке, раз всё ещё эту хрень несёшь. У тебя расстройство? Чего ты каждый раз как заклинание это повторяешь?       - Потому что есть принципиальная разница. И с Зурой тебе лучше не связываться.       - То есть ты всё-таки Зура?       - Иди к чёрту!       Он смешно и похоже передразнил мою интонацию:       - «Я не Зура, я сосна!». Ха-ха! Ты прямо шиноби от бога!       - От какого именно? Тоже мне вспомнил!       Я открыл глаза. Гинтоки довольно улыбался.       - Чего радуешься?       - Ты всё-таки считаешь меня другом.       - С чего ты взял?       - Когда я сказал сегодня, что ты никогда не направлял меч против друзей, ты не стал возражать. Я боялся, ты снова заорёшь что-то вроде: «А ты мне больше не друг!».       Он был прав, опротестовать нечем. Я начинал терять сознание, однако пытался усилием воли зацепиться за действительность. Я ещё чувствовал, как его рука коснулась моих волос и принялась накручивать прядь на палец.       - Котаро.       - Что?       - Я тебе даже ближе, чем друг.       - Это ещё почему?       - Я видел твоё лицо во время оргазма.       Саката! Ну кто ещё смог бы брякнуть такое?!       - Я твоё – тоже, знаешь ли! Идиот!       Он лёг рядом, опёрся прямо на своё раненное плечо. Бинты тут же пропитались кровью, но он даже не изменился в лице. Смотрел на меня своими полуживыми глазами.       - Ты что творишь? Рана откроется!       - Плевать.       - Мне не плевать.       Я ничего не мог с ним поделать, я погружался в забытьё. Но я должен был сказать главное. Обязан.       - Гинтоки.       - Что?       - Шинске хотел умереть, чтобы спасти жизнь учителю…       - Я знаю. За то и ненавидит меня…       - Нет! Он не ненавидит тебя. Он ненавидит себя. Потому что на твоём месте он поступил бы так же. Когда придёт время, скажи ему… скажи ему это…       На самой границе лихорадочной дрёмы я почувствовал, как моих иссохших губ коснулись мягкие губы Гинтоки. Я не разорвал поцелуй. Я разомкнул губы. Я ответил. Или это был уже горячечный бред?