Камертоны. 1926

Было это давно и неправда, а случилось в театре. Милорад Павич, "Вечность и еще один день"

— Нет, Игорь Фёдорович, только безумцы остаются на лето в Париже, — сказал немолодо выглядящий человек с выразительными черными глазами. — Летом нужно ехать на Юг, там такое солнце, такие цвета! — А Вы, Сергей Павлович, гляжу, из безумцев, раз остались, — они шли по фойе театра, как хозяева. Впрочем, в какой-то мере они и были хозяевами театра, их грузные фигуры привлекали всеобщее внимание, так как театральные любители еще не забыли скандала во время премьеры "Весны священной". Знатное было побоище, однако! Такое не скоро забывается! Люди, сидевшие в ложах, тянулись в партер, чтоб хорошенько надавать по роже несогласным. Триумф, однозначный триумф! И многие силились представить этих важных господ, выбирающимися из театра через туалетное окошко. В свое время это тоже наделало шуму. — А я, собственно, только до закрытия сезона. Тем более ни Вы, ни я не могли пропустить новую пьесу в постановке нашего австрийского друга! В прошлый раз вышло весьма недурно, все словно сошли с ума от "Федры", хотя мне эта тягомотина казалась беспомощно устаревшей. — Античные сюжеты не стареют, если уметь их подать, — ответил Игорь Фёдорович, который тоже в последнее время подумывал "вернуться к основам". — Я сам вынашиваю некую задумку, опера по "Царю Эдипу". — Oh là là! Ce sera genial, j’en suis sûr!* Но этому разговору не суждено было продолжиться, так как к мужчинам подошел виновник сегодняшнего вечера и того, что большей части собравшихся пришлось отложить свой отъезд из Парижа. — Как я рад вам, месье! — сказал постановщик по-французски. — А, месье Стайлс, я уже было думал, что Вы не появитесь, — Игорь Фёдорович и Сергей Павлович по очереди пожали ему руку. — Умеете, однако, выбрать время. Неужели Вам так важно, чтоб публика доказала свою верность и осталась в знойном городе? — Не льщу себе тем, что все эти люди остались здесь исключительно из-за меня, — месье Стайлс улыбнулся, так как знал, что все, сказанное Стравинским, — чистая правда. — Ну-ну, дорогой Гарри, излишняя скромность Вам не к лицу, тем более напускная. Все мы знаем, кого благодарить за лето вдали от Прованса и ярких южных красок, — Сергей Павлович, однако, не казался возмущенным. —Думаю, у меня будет время искупить свою вину перед Вами. Роскошный и элегантный костюм Гарри выглядел безупречно, как всегда, жаккардовый жилет и хлопчатая рубашка были как нельзя к лицу этому человеку, длинные вьющиеся волосы спадали на плечи и обрамляли собой крупное красивое лицо с насыщенными зелеными глазами под длинными ресницами и, возможно, немного слишком большим носом, который, однако, не уродовал его внешности, но лишь придавал ей несокрушимой мужественности. Сам он был высокий и мускулистый благодаря постоянным занятиям теннисом, который в ту пору вошел в моду среди высших кругов. Отдельные любители сплетен поговаривали, что ни одна актриса, с ним работавшая, не могла долго устоять перед властностью и силой, что так удачно сочеталась с красотой, Гарри же, в отличие от многих режиссеров, не спешил в койку к первой попавшейся красавице, так как был верен жене, за что и прослыл "немного скучноватым", как однажды сказал Дягилев. Но говорил он это не за глаза, а самому Гарри в лицо. — Вы, Гарри, умеете заинтриговать! – сказал Сергей Павлович. — Учился у мастеров, — лукаво улыбнулся в ответ месье Стайлс и огляделся, пытаясь скрыть раскованным поведением свое волнение, которое только нагнеталось гулом, что стоял в фойе, раскованным женским смехом и легкими ударами каблуков, звоном бокалов, наполненных шампанским, и бесконечным потоком сплетен. Гарри призвал официанта, молодого паренька с подносом в руках, и взял бокал, попутно поправляя волосы. — Мы верим в твой успех, — уже тише и без иронии сказал Сергей Павлович, сжав предплечье собеседника. — Это делает все только хуже, — усмехнулся Гарри и залпом осушил бокал. Его артисты уже были готовы и уединились перед выходом на сцену, чтобы окончательно погрузиться в роль, за пару часов до этого испытав весь гнев постановщика, когда все было не то и не так, а в королевской ложе ожидались главы не только Франции, но и Германии, рейхсканцлер и министр иностранных дел с супругами. — В любом случае ты сможешь успеть скрыться, мой автомобиль стоит у главного входа, — шепотом с долей сарказма добавил Дягилев, почти прижавшись губами к уху Гарри. — Думаю, что, опять же в любом случае, я останусь и буду отстаивать свое творчество, чего бы мне это не стоило. — Достойно, другого я и не ожидал от тебя. Но, кажется, к нам приближается твоя супруга. — Моника, — Гарри повернулся ко входу в фойе, откуда к нему направлялась женщина. Она выделялась на фоне утонченных француженок крупностью тела, которое не было менее изящным и все же выглядело мягким и пышным, в ее уверенной естественной походке не было целью соблазнить, однако обтянутые черным шелковым платьем изгибы привлекали соблазнительно, почти интимно. Женщина шла мимо театральных любителей словно демонстрируя новую коллекцию Поля Пуаре, некоторые костюмы которого использовались и в сегодняшней постановке. Ее волосы были сцеплены на один бок крупной заколкой с драгоценными камнями, которые и оттягивали на себя все внимание образа, образа, который каждый раз будоражил Париж. И все в ней странно, даже невозможно, сочеталось в отсутствие пошлости и откровенной сексуальности, в неприемлемой форме фигуры и в изысканном ее подчеркивании, в игривом взгляде темных глаз и верности своему мужу. — Ты одна? — Ох, не спрашивай, — она подалась вперед, когда Гарри сжал ее руку, чтобы он поцеловал ее в щеку близко к уху, где особенно хорошо был слышен новый аромат. — Маргарет в последний момент отказалась идти, ты же знаешь ее, после того случая, а он должен быть здесь с Лорен. — Да, знаю. Присоединишься к моим друзьям в ложе? — Гарри положил руку ей на талию и повернул к Дягилеву и Стравинскому, которые ожидали приветствия. — С удовольствием! Месье Игорь, или, простите, как мне к вам обращаться? — ее бархатный смех заставил улыбнуться всех троих мужчин, пока она сжимала пальцы Игоря Фёдоровича и целовала его, прикасаясь к щеке своей щекой, проделав то же самое и с Сергеем Павловичем. — Вы можете обращаться к нам, как пожелаете, — заверил ее Стравинский, на что Дягилев возразил. — Позвольте, обращайтесь ко мне "дорогой" и никак иначе. — Это моя прерогатива, — Гарри притянул жену к себе, будто ограждая от рук друзей, на что все улыбнулись, но более этот вопрос не поднимали. Через пару минут спокойного общения постановщика позвали за кулисы, театральные любители разошлись по этажам: партер занимали мужчины в дорогих легких костюмах с зачесанными назад волосами и закрученными усами, под руку шли женщины, их кольца и ожерелья сверкали в свете прожекторов, яркие красные губы выделялись на бледных лицах; амфитеатр и бельэтаж заполняли не устоявшиеся пары, мужчины с любовницами, некоторые из которых приходили к самому началу постановки, чтобы не пересечься со знакомыми и не поставить себя в неловкое положение; в королевской ложе с третьим звонком появились главы Франции и Германии с супругами, не привлекая к себе излишнего внимания; первый и второй ярусы заняли студенты, которые, сдав экзамены, задержались в Париже специально, чтобы попасть на ожидаемую премьеру. Моника вместе с Дягилевым и Стравинским прошли в соседнюю от королевской ложу, где их уже ждал мальчик двенадцати лет. Он испуганно повернулся к двери, когда та открылась, и с надеждой посмотрел на мать. — Мама, скоро начнется. — Да, милый, — женщина села рядом с ребенком и сжала его кисть, выказывая поддержку слабой улыбкой. Мальчик впервые попал в театр и был крайне взволнован, да так, что не смог спать ночью и ходил нервный весь день. — Познакомься, это Игорь Фёдорович и Сергей Павлович, они хорошие друзья твоего отца. — Добрый вечер, Месье, — мальчик встал и пожал обоим мужчинам руки совсем как взрослый, следуя этикету. — Добрый вечер, молодой человек. Похоже, сегодня Вы лишитесь культурной девственности. Не пугайтесь, это совсем не больно, — рассмеялся Дягилев, пока Стравинский рассматривал группу студентов, которые занимали места в первых рядах правой стороны партера. — А вот и ученики Гарри подошли. Он выделил им самые дорогие места, какая роскошь, — фыркнул Игорь Фёдорович, убирая от лица театральный бинокль. — А вон там, посмотри, кажется, Моро и его приспешник уже что-то пишут. — В прошлый раз рецензия вышла довольно бездарной. Дюпон хоть и любит разнести в пух и прах, его любопытно почитать. А-а, вот и он. Неужели весь Париж съехался в один театр? — Они съехались, чтобы подорвать уверенность Гарри в успехе. На его премьере всегда много критиков, и всегда рецензии занимают больше одной колонки, потому что, пусть они и начинают с откровенных ругательств, заканчивают восторгом. И как неистовы они в нем! Каждый раз приходится повторить представление спустя пару дней, ведь требуют. И в этот раз Гарри уверен в себе как никогда, — Моника гордо улыбалась, не отводя взгляда от сцены, на которую уже вывели прожектора. — Гарри слишком уверен в положительной реакции, когда-то он может пролететь. — Не может, — она слабо пожала плечами и добавила в унисон с возрастающими аплодисментами, — это же Гарри Стайлс. — Нет, дорогая моя, может сорваться. То, что делает, я называю "хождение по острию", в любой момент можно сорваться и упасть. Знаете, в русском есть такое слово "немчура". Так вот, Гарри, как любая немчура, должно быть, сам страшится топора. У него развито чувство меры и порядка, и только это держит его на плаву, но ведь когда-то, опьяненный успехом, он может и утратить эти важнейшие чувства. Пока что в его пьесах из новаторства — только необходимое. Когда актеры, подобно воздушным акробатам, летают под потолком на тонких веревочках — это выглядит потрясающе красиво и естественно. Актеры, которые сидят в партере в виде обычных зрителей, но в нужный момент выходят на сцену — это тоже сильно. Но рано или поздно он может переборщить, сделать то, что не продиктовано требованиями искусства, и это будет либо гениально, либо концом всего, — Дягилев хорошо понимал искусство и Гарри, они были восхищены друг другом, и, как могут только родственные души либо злейшие враги, понимали все подводные камни на пути друг друга. — К тому же наше ремесло продиктовано потребами дня насущного, знаете ли. И лет через сто никто о нас не вспомнит, постановщик, режиссер — дело неблагодарное. Выживет только Стравинский, потому что музыка — это извечно. Впрочем, что нам мешает когда-то, в далеком звездном будущем, прекрасном, как венецианские зеркала, жестоком, как осколки этих зеркал, ожить в каком-то странном романе о большой любви, о пылающей страсти и просто о времени. Надеюсь только, что мне суждена там роль, если не главная, то важная. Но пьеса уже начинается — и нам пора прекратить разговоры. В этот самый момент занавес раскрылся, и зрителей словно пригласили на ближайшие два часа погрузиться в совершенно другой мир. Все ожидали, что же Гарри сможет предложить на столь высокую заявленную тему. "Когда мы, мертвые, пробуждаемся", последняя, лучшая пьеса великого Ибсена, задумка, которую Гарри вынашивал едва ли не с первых дней своей работы в театре. Все немного притихли, но явный гул, который всегда сопутствует большому скоплению людей, разносился из ниоткуда и отовсюду сразу. И словно гул людей, отовсюду и из ниоткуда послышались голоса актеров. Хотя те два, что сидели в плетеных креслах на сцене, безмолвствовали. — О боже, боже, боже! В следующий момент голос подал актер, сидевший на сцене, но отвечал он тому самому голосу из ниоткуда: — Итак, Майя? Что это с тобой такое? Через мгновение, подобно голосу, который появился из самого воздуха, откуда-то из верхних этажей в направлении сцены вынеслась женщина, но застыла посреди партера на высоте достаточной, чтоб в случае падения расшибиться насмерть. И когда шокированные зрители застыли в испуге столь сильном, что даже дышать прекратили, а в зале воцарилась такая тишина, что залети сейчас муха — все бы услышали ее надоедливое жужжание, актриса произнесла: — Просто вслушайся, какая здесь тишина. Дягилев, как маленький ребенок, задыхаясь от восторга, готов был взметнуться со своего места и начать рукоплескать. Какой трюк! Как сделано! Испугать всех и заставить замолчать ради одной только реплики! Вот так трюк! — И ты можешь ее слышать? Но не прошло и минуты, как из зала поднялась еще одна женщина и прошла на сцену, отодвигая кресло с сидящей в нем актрисой и придвигая другое, чтоб усесться в него поудобней. — Что? — Тишину. — Да, действительно могу. Дальнейшие события в зале могут быть описаны только в состоянии абсолютного шизофренического бреда, так как актрисы сменялись одна за другой, порой не успевая произнести и пары реплик, а порой успевая отыграть целый акт, только главные персонажи остались бессменны, статичны на протяжении почти всей пьесы и спокойны, как мертвые. Конечно, все понимали, почему Гарри не решился поставить эту пьесу раньше. Для такой глобальной задумки требовались громадные средства и кредит доверия. И вот сейчас, достигнув этого, он предложил театру попробовать что-то совершенно новое, что-то, что критики в своих газетных заметках окрестили "интерактивный театр". Даже самые острые на перо, самые желчные и ироничные, сошлись на том, что на эту пьесу стоит сходить хотя бы ради того "трюкачества", которое предлагал Гарри зрителям. Но именно этой пьесой закрывался сезон, и всем, кто не успел на премьеру, оставалось ждать начала следующего сезона и томиться в ожидании. А пока актеры и постановщики, статисты и кассиры — вся театральная братия готовилась отправиться на заслуженные летние каникулы, кто к морю, кто в горы, а кто и вовсе за океан. Актриса, сказавшая последние слова Майи, удалилась за кулисы все под ту же тишину, оставляя на сцене замерших главных героев: мужчина лежал трупом у парапета со свешенной в оркестровую яму рукой, женщина сидела у стула, с которого ее столкнули некоторое время назад. Ни один из них не проронил и слова в течение пары минут, в которые зрители еще по инерции молчали, выглядывая происходящее, выискивая малейшее движение пальца, шевеление кулис, но ничего не происходило, и тогда поднялся слабый, нерешительный шепот: зрители пытались выяснить друг у друга, что же происходит и происходит ли вообще? — Гениально, — еле вымолвил Дягилев и встал со своего места, начав громко аплодировать, угадывая финал. К нему присоединился и Стравинский, пальцы которого дрожали в нетерпении, и спустя четверть минуты он попросил передать свои восхищения постановщику и отправился в ближайшую гримерку, где нашел рояль, чтобы выплеснуть вдохновение нотами. Мальчик пребывал в откровенном шоке, не понимая, что происходит, как и большинство зрителей, которые хлопали из-за того, что хлопали все. Он поймет все только спустя несколько лет, театральные любители же, отойдя от паники своего недоумения, осознают "интерактивный театр" глубокой ночью, когда сон никак не возьмет их, и мысли будут мучить до самого рассвета. Но сейчас темные, почти черные, глаза ребенка выражали замешательство пусть не каждого, но многих из зрителей. Большинство студентов искусствоведов и философов, гуманитариев в своем преобладании, которые находились на верхних ярусах, неистово аплодировали в одобрении, выкрикивали слова восхищения, периодически используя нецензурную лексику, что утопала в буре, в шуме ударов ладоней. Моника кусала губы, сдерживая слезы восторга, экзальтации, пытаясь через хлопки передать всю свою любовь и упоение. Она недолго находилась в ложе и уже спускалась в партер, чтобы с букетом белых калл подняться на сцену, где на поклон вышли все актрисы, сыгравшие Майю, к их ногам летели одинокие розы и астры, усыпая паркет полностью. Моника оказалась у сцены как раз вовремя — Гарри вышел в центр, с заведенными за спину руками и едва кланялся, принимая возросшие аплодисменты и выкрики, он сдержанно улыбался, но в его глазах женщина видела тот счастливый блеск, который появлялся в нем всякий раз после премьеры. Она поднялась на сцену, чтобы передать букет мужу и обнять его в поздравлении. — Так горжусь тобой, — прошептала она на ухо Гарри и легко поцеловала его, а после ушла за кулисы, чтобы дать постановщику насладиться триумфом. Она так увлеклась, что едва не споткнулась из-за упавшего стула, возле которого до сих пор неподвижно сидела главная героиня, и взгляд ее был устремлен на обездвиженного мужчину, лежавшего у парапета со свешенной рукой в оркестровую яму. Гарри еще долго поздравляли, задавали вопросы, высказывали свои мнения. Вокруг него столпились его студенты-последователи, постоянные зрители и критики, которые пытались услышать все, чтобы первыми написать в своих колонках. Закончилось это весьма громкими выкриками учеников, которые подхватили своего наставника и подкидывали в воздух, пока цветы сыпались, покидающие зал зрители тихо смеялись, а статичные фигуры ожидали, когда же на сцене станет пусто. — Машины ждут, — негромко, но так, чтобы было слышно, сказал ассистент и удалился, не настаивая на скором выходе. — Завтра в десять, — Гарри посмотрел на часы, прикидывая распорядок следующего дня, — жду вас в репетиционном зале, я выслушаю вас, а после разберем нюансы, — сказал он своим студентам, которые до последнего не хотели уходить. — И, Камиль, Ноэль, — постановщик обвел всех взглядом, вспоминая успехи каждого, под замершие в восторженном ожидании взгляды, — Понс, Вивьен и Жером, поедете в автомобиле с Кристофом. Ресторан Клозери де Лила. — Клозери де Лила? — Гарри уходил, а на сцене еще удивленно перешептывались, поздравляли тех, кому в этот раз повезло больше, хлопали их по плечам, кивали и желали хорошо провести время и обязательно подцепить кого-то на ночь, отчего по группе студентов прошелся нервный смешок предвкушения. Уже как час Париж был погружен в мир веселья, музыки и танца. Во всех барах и ресторанах бокалы не пустели и наполнялись алкоголем официантами, которые в приподнятом настроении бегали от стеллажей с бутылками к столикам со знаменитыми гостями, пританцовывая под звуки фокстрота и чарльстона. Клозери де Лила была переполнена. Уличные столики оказались полностью забиты постояльцами — свет современной французской культуры, кому не посчастливилось попасть в Комеди Франсез, — но вот основные, те, что располагались внутри ближе к музыке и небольшому представлению, набиравшему обороты, еще загодя зарезервировал Кристоф для празднования успеха Месье Гарри Стайлса. Мужчина приехал на своем новеньком Роллс-Ройсе вместе с женой и близкими французскими друзьями, которые, находясь на заднем сидении, не переставали в деталях разбирать свои ощущения после каждого монолога Майи, отчего Гарри не прекращал смеяться, так порой его забавляла быстрая французская речь. Их встретил лакей, открывая дверь для мужчины и принимая у него ключи, немного подпрыгивая, дверь даме открыл сам Гарри, подавая ей руку. И с первых шагов к ресторану под шум и смех, под доносившиеся звуки фокстрота и удары каблуков, настроение прибывших менялось — пропадала нервозность и мандраж, забывался многодневный стресс и усталость, тело, душа стремились пуститься в водоворот ночной жизни Парижа. Внутри оказалось душнее, чем на улице. Воздух пропитался парами алкоголя, откуда-то доносился запах кофе, что действительно удивляло, духи и яркие масла, ароматы с кухни, пот танцоров, их же крем для блеска туфель — все это било в нос с порога, заставляя отшатнуться и двинуться внутрь быстрее, чтобы скорее слиться с каждым, внести и свой запах. Улыбки расцветали на лицах вошедших под возобновившиеся аплодисменты и скандирование имени постановщика. Глаза Гарри блестели, он слабо качал головой и широко ухмылялся, принимая волны эмоций своих друзей и приятелей — постоянных зрителей. К нему тут же подлетел Роберт, друг еще со студенческих времен, с уже развязанным галстуком и закатанными рукавами рубашки, он передавал бокалы шампанского Гарри и Монике, выкрикивая поздравления и пьяное "я в тебе никогда не сомневался". Они пили с порога, уносимые в самую гущу, к танцорам, к веселившимся актерам и студентам, которые робко стояли поодаль и улыбались до боли в щеках. Гарри выпил второй бокал, пока Моника ставила на стол свой первый недопитый и подхватывала его под руки, чтобы пуститься в свинг. — Давай, Гарри! — кричал Роберт, подхватывая девушку свободного поведения в легком платье, которое едва доставало до колен, и черных чулках, резинка их виднелась всякий раз, когда она вскидывала ноги в танце. Гарри быстро двигал ногами, отстукивая ритм танца, кружил Монику, которая заливисто смеялась и вторила его движениям более сдержанно, но все так же непринужденно. И, казалось, саксофон звучал громче и все изощреннее, его энергия нарастала и передавалась танцующим, которых становилось все больше и больше. И не было уже места, тела соприкасались друг с другом в моменты поворотов и теряли равновесие, что забавляло компанию и вызывало громкий смех. Студенты присоединились ко всем, на миг позабыв о скромности, подхваченные флэпперами, краснея от их внезапной раскованности и откровенности. В воздух взлетали воротники из меха и бахромы, мужские шляпы и брызги шампанского, признания в любви к искусству и женщинам. И не было конца веселью, пока официанты подливали алкоголь, бегая от стеллажей с бутылками к столикам, пока звучал саксофон и глубокий джаз, пока небо Парижа не зарделось мягким пламенем. — Я жду вас у себя на вилле в Провансе. В понедельник к ужину, — язык Гарри заплетался во время того, как он обнимался с Дягилевым и приглашал его к себе погостить. Рубашка постановщика уже давно была наполовину расстегнута, галстук остался в ресторане, голова гудела, и все тело ломило от долгих танцев, но ничего из этого не было важно, ведь он был по-настоящему счастлив. — Моника, мои дети, море, все будет тихо, как и должно быть в Провансе. Выпьем вина, поговорим, у меня есть к тебе предложение, от которого ты будешь в восторге, я уверен. — Не будь так самонадеян, мой друг, — улыбнулся Дягилев и похлопал Гарри по плечу, прощаясь в последний раз, чтобы, наконец, сесть в автомобиль. — Я приеду с Луи, не против? Он может быть тихим, как положено Провансу. — Конечно! Почему ты так скоро уезжаешь? Только посмотри на небо, его словно написал лучший художник. — До скорого, Гарри! Завтра все заголовки будут кричать о тебе! — Уже через пару часов! — постановщик раскинул руки и закружился. Он остановился, когда услышал тихий смех у себя за спиной — на единственном опущенном с уличных столов кресле сидела Моника, закинув ногу на ногу, выкуривая сигарету через мундштук, осыпанный бриллиантами. Ее туфли лежали рядом, прическа растрепалась, пару локонов выбились из заколки и спиралями спадали на лицо, одна из широких бретелей черного платья спала и открывала покатанное плечо и немного грудь. — Я бы предложил тебе провести время в гостинице неподалеку, но не хочу, чтобы тебя касались грязные простыни, к тому же отсутствие душа весьма... — Просто поехали домой, там ты сможешь сделать со мной все, что захочешь, — Моника прикусила губу и встала, подхватила туфли за ремешки и передала их мужу, чтобы взять его под руку. — Месье Гарри Стайлс, открытие нашего века. — Да, повезло нашему веку, — тихо рассмеялся Гарри, запрокинув голову, чтобы видеть небо. — Как же красиво. Ночная прогулка выветрила из Гарри остатки алкоголя: он быстро хмелел, но ещё быстрее отходил. И поутру было даже невозможно предположить, что накануне вечером этот человек уместил в себя добрую бочку алкогольных напитков самого разного "калибра". И уже в девять часов, когда жестокое летнее солнце проникало в комнату сквозь большие окна, Гарри проснулся и ощутил разве что неприятное тягучее чувство где-то в районе солнечного сплетения, но никак не раскалывающую напополам головную боль или тошноту, от которой хочется выть волком. Он посмотрел на спящую жену, обнаженное тело которой прикрывала только легкая простыня, а покатые плечи выглядели так невыносимо сладко и притягательно, что Гарри подумал было даже разбудить её и заняться ленивым утренним сексом. Но пожалел, зная, как тяжко ей даются такие ночные гуляния. Приняв душ и на скорую руку позавтракав, он отправился к своим студентам. Путь этот не занял у него более десяти минут пешком. Летний Париж изнывал: улицы расплывались в миражах, зеленые скверики казались райскими оазисами, а темные воды Сены, из которой веяло ветерком, пахнущим морем и свежестью, манили тех немногих оставшихся в городе. Именно так должно выглядеть утро вчерашнего триумфатора — пустынные улицы, слепящее солнце и свежий ветерок. Ещё вчера Гарри хотелось обсудить постановку, рассказать все в мельчайших подробностях и поспрашивать о том, что студенты поняли, но сегодня эта идея не казалась такой удачной. Что ещё можно сказать? Что из этого можно вынести, кроме того, что он хороший режиссёр? Но с этим и так никто не спорит! То ли дело литература! Если они обсудят саму пьесу, все её подводные камни, все сюжетные ходы и тонкости диалогов, это даст гораздо больше. — Guten Morgen, дамы и господа. Как поживаете? — спросил он, когда вошёл в огромную аудиторию с большими окнами, которые студенты раскрыли почти что настежь, впуская воздух. Странно, что именно в тот момент, когда Гарри увидел своих учеников, он вдруг отчетливо понял, что никакой это не триумф вовсе, что это триумф для театра, для критиков, а для него это далеко не самая лучшая постановка. Впереди будут лучше, новее, живее и интересней. И это сладкое чувство, что впереди гораздо больше, чем позади, согрело ему душу. Так в день, когда поэт напишет самую лучшую свою строку, ему не останется ничего, кроме как застрелиться. Может, именно поэтому лучшие строки всегда остаются в голове. Все уже давно были в сборе и готовы к приходу учителя. Эмма, его американская студентка, стояла возле окна и курила свои несносные папиросы, Морис, один из лучших учеников, был возле Эммы, и по ее резким движениям было видно, что она раздражена излишним вниманием. За время встреч Гарри успел изучить повадки своих студентов, по их выражениям лиц он мог точно сказать, сопутствовала ли им удача, или неделя выдалась плохой, даже их движения говорили Гарри о многом. Большинство считали, что студенты — это такой способ альтруизма для Гарри, но на самом деле это было ровно наоборот, это было высшим проявлением эгоизма, ибо сам он брал гораздо больше, чем отдавал. И речь не идет о финансах, так как он не брал ни копейки даже с самых богатых студентов, даже с Эммы, которая холодной зимой могла бы отапливать свою роскошную квартиру в шестнадцатом округе долларами. Дело в эмоциях, в понимании. Сколько раз Гарри, бывало, объясняя что-то, сам для себя открывал по-новому вещи, которые, казалось, были очевидны. Поначалу он долго отказывался от группы студентов, это казалось лишней тратой времени и сил, которые можно было бы направить в куда более полезное дело. "К тому же, какой из меня учитель? Что я смогу им объяснить?" — отвечал он своему товарищу, ректору университета, когда заходила речь о студентах. "Да никто и не говорит о том, что это должны быть курсы или лекции! Ты даже не должен учить их, просто беседы, обмен впечатлениями. Мы предоставим тебе аудиторию неподалеку от твоего дома и полную свободу в выборе тем, во всем", — отвечал ректор. "Еще бы вы, не заплатив ни копейки, диктовали мне свои правила", — думал Гарри. И, в конце концов, согласился, просто чтоб провести две-три беседы и сказать: "Такие дела, не получилось". Но нет ничего более постоянного, чем временное. И постепенно две-три беседы превратились в месяц, потом год, и вот сейчас он уже второй год регулярно встречается со студентами. — Как прошла ваша неделя? — спросил Гарри. — Отвратительно! — первой вызвалась ответить Эмма, французский которой был порой даже лучше, чем присутствующих здесь французов, так как отец с самого детства окружил ее французскими боннами, гувернантками и нянечками старой закалки, теми самыми, которые всегда говорят подчеркнуто правильно и красиво, стараясь придать речи изящества и красоты. Он полагал, что безвременно ушедшая мать Эммы, француженка, была бы очень рада, если бы дочь знала ее родной язык. Но пусть выражение "безвременно ушедшая" никого не пугает, так как безвременно ушла она не в лучший мир, а в Нью-Йорк с молодым любовником, каким-то амбициозным американским актером, о котором до сих пор никто не слышал не то что на большой сцене, но даже и в маленьких театральных труппах. — Этот несносный Морис всю неделю ходил за мной по пятам! — сказала она, смотря в глаза Морису. — Дорогой Гарри, неужели он сошел с ума и стал как маньяк? — Эмма, ты слишком жестока к тем, кто тебя любит! — воскликнул Морис. — Дорогой мой друг, — Гарри улыбнулся, обращаясь к Морису, — она слишком жестока к тем, кто стоит у нее над душой. — Муй Боже коханы!* — вмешался в разговор Вацлав, поляк по национальности. Он говорил с небольшим акцентом, который придавал его речи скорее нежности, чем неправильности. — Какие страсти! Хоть пьесу пиши, парень влюблен в девушку, а она пренебрегает им, а в эффектном финале она убивает его и понимает, что все это время тоже любила. Или он ее убивает и понимает, что не любил вовсе! Назвал бы эту пьесу "Одержимость", — Вацлав был начинающим драматургом и втайне мечтал, что когда-то напишет такую пьесу, которую захочет поставить сам Гарри. И основания на то были, писал он очень хорошо, сильно, всегда умел вложить в слова героев нечто-то большее, чем просто чувства или размышления, кажется, саму жизнь, но все же некоторые моменты давались ему плохо. — Как роман Достоевского? — спросил Гарри. — Какой такой роман Достоевского? — Вацлав, который неплохо знал русский и потому читал Достоевского в оригинале, не понял, о чем речь. — Тот, который "Бесы", — подсказал ему Александр по-русски, а потом перешел обратно на французский, чтоб понимали все. — На большинство европейских языков он переведен как "Одержимость". Нельзя поспорить, название теряет свою особую библейскую значимость, но за неимением лучшего, и это не так уж плохо. На безрыбье и рак рыба, как говорят у нас. — Вот ты говоришь: "Хоть пьесу пиши!". Все говоришь и никак не пишешь, — сказала Эмма, садясь на край одной из парт. — Возьму и напишу! — Возьми и напиши! И я на правах вдохновительницы требую посвящение, что-то типа: "Моей дорогой подруге Эмме посвящается". И все будут думать: "Кто она, эта загадочная "дорогая подруга Эмма"?". Но ты же все равно не напишешь, — добавила Эмма с улыбкой, в которой читалось озорство и желание подбить друга на написание. — Зуб даю! Через неделю все будет в лучшем виде, — вспыльчивый Вацлав готов был прямо сейчас сесть и писать. — Ах, милый, и на что мне твой зуб? Предлагаю другой уговор. Если через неделю все будет готово, то ты едешь со мной в Америку, и мы вплотную занимаемся переводом на английский, чтоб разослать по всем театрам Нью-Йорка. — Попридержите коней, молодые люди, — рассмеялся Гарри. — У меня есть добавление к уговору. Сначала ты, Вацлав, присылаешь мне машинопись этой самой пьесы, и, если она окажется достаточно хорошей, следующей осенью мы все вместе ставим ее. Не только Вацлав хотел, чтоб Гарри поставил его пьесу, но и самому Гарри эта идея казалась очень удачной. Это было бы самой большой выгодой, которую Гарри извлек из этих встреч. Найти молодого и талантливого драматурга — это большого стоит! — Как Вы думаете, Гарри, это хорошая идея? — спросил Вацлав. — Страстное желание, которое оказывается пустышкой? Думаю, да. Страсть — вообще самое разрушающее из чувств, даже ненависть на такое не способна, но страсть всегда имеет обратную сторону медали, ее можно утолить, — подумав, сказал Гарри. — А бывает ли такая страсть, которую невозможно утолить? Которая, как злые чары, чем больше ею питаешься, тем больше хочется. Зависимость, на физическом уровне, от другого человека, невозможность порвать с ним, но в то же время и невозможность сосуществовать с этим человеком. Бывает ли такое? — спросил Камиль, который вчера изрядно подвыпил и теперь сильно гундосил, произносил слова с трудом, словно катил камень под гору. Видно было, что он еще не отошел от вчерашнего, и в хмельном мозгу рождались эсхатологические, жуткие идеи. Невозможность преодоления страсти, возможно, могла бы стать хорошей основой для написания пьесы или романа, но как же это страшно! — Да, действительно, Гарри! — подхватила Эмма, которой эта идея показалась интересной. — Как это называется тогда? Как ужасна лексическая бедность языка при его несравненном богатстве и возможности выразить что угодно через что угодно. Ведь эта история может происходить в любое время, в любом месте, может быть, она даже происходит сейчас, но мы никогда не узнаем, на что обречены, нам не суждено разгадать язык вселенной, а даже если суждено, то очень большой ценой. — Может, Эмма, это называется любовь? — предположил Гарри. — Неутолимая страсть — это любовь? — Любовь есть предисловие к разлуке, — Эмма достала из своей сумочки папиросы и закурила одну, обдавая всех жестким, мужским запахом табака. — А, может, это что-то большее? — Если узнаю когда-то, обязательно расскажу! — рассмеялся Гарри. — И все же это больше ситуация из литературы, в уме, но не в жизни может такое произойти. — Все, что может произойти в уме, обречено на реальность, — сказал Камиль и тут же перевел тему: — И все же, Гарри, как Вам удается быть таким живыми после такой ночи?! Неужели дело в мере? — Меру, дорогой мой, я утратил еще после первой бутылки водки. Все крепкий молодой организм! — ответил Гарри — и все засмеялись. Они долго еще говорили обо всем, обсуждали литературу и жизнь, курили и посылали кого-то одного за кофе в соседнее кафе, откуда через четверть часа официант прикатывал тележку, нагруженную выпечкой, кофе и апельсиновым соком, а ближе к полудню разошлись каждый по своим делам. Гарри — собирать чемодан, Эмма — делать последние заказы перед отъездом на лето в Америку, а Вацлав пришел домой и сел писать пьесу, красиво выведя на пустом листе витиеватыми буквами "Одержимость". Пьесу, которой долго еще суждено тревожить умы людей, заставлять искать ответы и не находить их, но не останавливаться. Пьесу, которую он в приступе отчаяния и гнева попытается сжечь много лет спустя, когда победоносные немцы войдут в Париж, но сколько бы экземпляров он ни сжег, всегда оставалось еще больше, и пьесе этой было предначертано навсегда остаться написанной. И не стереть ее никогда, никак. Навсегда.