Камертоны. 1926

Огромный парк. Вокзала шар стеклянный. Железный мир опять заворожен. На звучный пир в элизиум туманный Торжественно уносится вагон. О. Э. Мандельштам, "Концерт на вокзале"

— Piccola, mio dolce,* — Моника ходила по купе от кровати к креслам, укачивая на руках девочку, пытаясь успокоить ее на разных европейских языках. Рената плохо переносила поездки, тогда как ее сверстники спокойно спали, убаюкиваемые стуком колес поезда, она давно не кушала и не воспринимала нянечку, не хотела покидать руки матери, требуя к себе внимания. — Mio dolce, дорогая, ты кричишь как настоящая итальянская женщина! — Все плачет? — в купе зашел Гарри, закрыв за собой дверь на замок, чтобы никто к ним не попал, пока его жена, совершенно того не стесняясь, расхаживала в шелковых комбинации и развязанном халате. — Плачет, ты же знаешь ее капризы, — Моника вздохнула и расслабилась в руках мужа, который через ее плечо смотрел на дочь. — Ничего, скоро будем дома, — мужчина отошел к окну, чтобы приоткрыть его и впустить немного свежего горячего воздуха. — Пьетро не выходит из купе, — он нахмурился, — я звал его пообедать со мной, он не согласился. Моника, тебе стоит поговорить с ним. — Да-да, поговорю. В последнее время он еще больше замкнулся, думаю, это из-за возраста. Ему тяжело без... — Отца? — Гарри, ты знаешь, о чем я. — Ладно, — мужчина запустил руку в волосы и оттянул их, — разберись с детьми, я буду в общем вагоне. Вольдемар приглашал сыграть шахматную партию. — Да, хорошо, — Моника вернула свое внимание к дочери, когда та снова начала кряхтеть, — ну же, милая, тш-ш-ш. Спустя полчаса женщине удалось усыпить девочку, уложив ее на двуспальной кровати в супружеском купе. Позже она и Пьетро уснули там же, утомленные жарой и разговором. Моника гладила черные волосы сына, выслушивая его нерешительный поток слов, который состоял из страха по приезде остаться одиноким как в прошлое лето. Ему стало немного веселее, когда он узнал, что к ним на лето приедет погостить подруга матери из Италии вместе со своим четырнадцатилетним сыном, а на соседней вилле поселились новые хозяева, у которых детей больше, чем цветов в саду. В это время в общем вагоне первого класса разгорались нешуточные страсти. Мужчины, работники банков и финансисты, не отличающиеся сдержанностью, проглотили по бутылке вина каждый и теперь спорили о том, как сходить правильнее. Собравшиеся разделились на два "лагеря". Одни кричали за Марселя, который обыграл всех, кроме Николя, сидевшего напротив него, другие же скандировали "конем на Г-5!" или же "меняй пешку на ферзя!". Не было незаинтересованного, ведь партия длилась уже пятьдесят минут и подняла даже самых пассивных игроков, которые вылетели из турнира в первые круги. Гарри болел за Марселя и ожидал хода Николя, который пытался сосредоточиться, пока в его уши летели десяток голосов. Он стоял ближе к бару, через который осуществлялся вход на кухню, где готовили ужин, и запахи цыпленка уже витали среди вспотевших парижан, жаждущих глотнуть свежего воздуха Прованса. Однако сейчас намокшие рубашки и прилипшая ко лбам челка никого не волновала, ведь пешка сменилась на ферзя. — Да! Да! Все правильно! — Да тихо вы! Ходи слоном, так перекроешь путь коню. Гарри отвлекся на проходившую мимо нянечку своих детей, которая пыталась быть незаметной и все же осталась таковой. — Бити, сеньора и дети проснулись? — он подошел к ней и отвел немного в сторону, чтобы услышать тихий голос, несвойственный итальянкам. Моника с самых первых дней, когда заподозрила о беременности, высказала свое мнение об отношении французских женщин к детям и вызвала из Италии няньку Пьетро. — Еще нет, но сон сеньоры уже неспокоен. — Хорошо, сходи на кухню и возьми для них цыпленка, пусть ужинают в купе — мужчины в игривом настроении. Передай, что я приду позже. — Да, сеньор, — женщина быстро прошла мимо скандировавшей толпы и скрылась в дверях кухни. — Шах! — выкрикнул Николя, с ударом поставив коня поблизости от короля. — Я говорил ходи слоном! — шум поднялся с новой силой, из ртов финансистов вылетали ругательства, нервные взгляды устремлялись к неровной стопке денег на соседнем столике, которые они либо потеряют, либо приумножат, а в случае с банкирами первое могло обернуться катастрофой. В вагоне образовалась тишина. Мужчины замерли в позе ожидания, кусая губы, трогая волосы, что-то почесывая — ни у кого не было быстрых идей, как спасти короля. Каждый обдумывал следующий ход, который мог стать последним. Гарри тоже присоединился, оценивая ситуацию на доске, обреченно качая головой. Ему не было дела до проигранных денег, но вот за сам проигрыш доставлял неприятные ощущения: Марсель мог бы выиграть, послушай он товарищей, но решил пойти своим умом, в этот раз ум его подвел. — Все, Марсель, сдавайся, — Николя откинулся на стуле и закурил, выпуская дым в загустевший от количества испаряющихся тел воздух. — Это только шах, — Марсель сосредоточенно не отводил взгляда от фигур, будто гипнотизируя их. По его виску текла капелька пота, и то ли разочарованные, то ли поддерживающие хлопки по плечу уходивших к своим столикам с выпивкой мужчин совсем не помогали. — Пусть подают ужин, — сказал один из финансистов, устраиваясь за своим столиком, на который падал яркий свет повисшего над горизонтом солнца. Он отсвечивал ему прямо на вспотевшее лицо, и даже салфетка, которой мужчина пытался утереться, помогала не надолго. Солнце нещадно заливало столешницы, высушивало воздух, горло компании, заставляя пить больше вина, которое тепло скребло по стенкам и тяжелым комом бухало в желудок, оставляя после себя еще большую сухость. — Нет-нет-нет! — вдруг вскрикнул Николя, когда раздался тихий стук фигуры о доску. — Такого не может быть! — Твой ход, Николя, — спокойно ответил Марсель с улыбкой триумфа на потрескавшихся губах. — Пусть подождут с ужином, — прохрипел финансист и подлетел к партии, как и остальные разбредшиеся по вагону. И снова поднялся шум. Глаза слепило, но все усиленно всматривались в пальцы Николя, сжавшие короля, будто защищая его от фигур Марселя. Он отказался от вина, не обратил внимания и на вышедших из кухни официантов, которые стали готовить столики к ужину, убирали доски и стелили белоснежные скатерти, отчего пустые пятна плыли в сознаниях мужчин, затмевая зрение. Делу не помогли и серебряные приборы, хрустальные чистые бокалы, фарфоровые тарелки. Тут же прошла и Бити с небольшой двухъярусной тележкой с накрытыми колпаками блюдами, ее сопровождал молодой парень, открывая все двери вагонов. — Так ты ходишь? — Марсель уже принимал поздравления, хлопки по плечу теперь выражали уважение и признание. Николя положил короля на доску. — Шах и мат. — Достойная игра, не считаю себя проигравшим, — соперники пожали друг другу руки, а финансисты уже выбирали, кто из них сможет поделить деньги верно. Только спустя полчаса все уселись за столики в компаниях по четыре человека. Солнце уже не слепило, скрывшись за далекой густой тучей, освещая небо багряными лучами. Охлажденная вода и легкий ветерок, который проникал через приоткрытые окна, остудили пыл и тела мужчин, и светские разговоры полились в спокойном темпе, расслабляя перед подачей цыпленка. Некоторые женщины присоединились к ужину, всякий раз морща носики от терпкого запаха пота, улыбаясь через силу, и уходили с бокалом вина, не доев и салата. — Папа, — к столику ближе к кухне подошел мальчик, немного помятый после сна. Его смуглый цвет кожи и черные глаза с густыми длинными ресницами и не менее темные волосы выделялись на фоне белой рубашки с коротким рукавом, которая была сшита матерью из тонкой немодной ткани, что в жару была так любима мальчиком. — Пьетро, присоединяйся, — к ним подошел официант с новыми приборами, устанавливая их на освободившееся место рядом с Марселем, жена которого совсем недавно удалилась под смутным предлогом. — Хотите начать с закусок или подавать горячее? — поинтересовался официант, наливая в бокал холодную воду. — Только салат и закуски, слишком жарко, — мальчик жадно припал губами к бокалу, пытаясь игнорировать оценивающие взгляды двух мужчин. — Твой сын? — все здесь были летними соседями и давно обращались к друг другу на "ты", пройдя этап знакомства несколько лет назад. Пусть не всегда интересы соседей оказывались схожи, однако общие темы находились всякий раз, особенно после пары тройки бокалов вина. И уже искусство мешалось с политикой, женщины с деньгами, вино заменялось более крепкими напитками, с которыми, к слову, официанты уже расхаживали между столиками. — Пасынок, — Пьетро только с этого года стал присоединяться к отчиму в некоторых мужских посиделках, поэтому не был знаком с соседями, которые часто общались вечерами у взморья, сидя на веранде до глубокой ночи. Прошлое лето так вообще мальчик провел, слоняясь по Антибу, точно беспризорник, и пару раз попадал под руку полицейскому, который гонял дошкольников с владений местных фермеров. — А-а, уж больно похож на итальянца! Чем увлекаешься, Пьетро? — Патрик ковырялся в зубах и шумно присасывал губы, пытаясь вытащить застрявший кусок мяса. — Да так, особо ничем, — он пожал плечами в ответ. — А как же театр? Отчим не привил любовь к искусству? — Я был в театре только раз. — Да, на моей последней постановке. Но не думаю, что она понятна молодому мальчишке, не все состоявшиеся личности смогли понять ее, — Гарри перевел тему, не желая ставить ребенка в неудобное положение, к тому же Марсель и Патрик были достаточно пьяны, чтобы поддерживать разговор об искусстве и его влиянии на народные настроения. Позже, далеко за полночь, Гарри возвращался в купе, немного пошатываясь, напевая мелодию медленного фокстрота, пританцовывая и глубоко вдыхая запах приближающейся грозы. Он беспрепятственно вошел, Моника снова не закрыла дверь и сейчас лежала на разобранной постели без одежды, едва прикрытая тонкой простыней. Ее волосы намокли и прилипли ко лбу, на щеках виднелся румянец в свете единственного зажженного ночника в дальнем углу купе, бледная, не свойственная итальянкам, кожа светилась, покрывшись испариной, грудь высоко вздымалась от недостатка кислорода в спертом ярким ароматом цветов воздухе. Гарри замер в центре комнаты, завороженный сценой, ожившей картиной Анри Жерве, художника, хорошего друга своего отца. Постановщик и не предполагал, что ему когда-то удастся восторгаться не только искусством, но и искусством в жизни, и каждый раз, когда это происходило вновь, он находил себя пораженным, не верившим в случайные моменты, не созданные рукой человека. Он медленно подошел к кровати, скинув с себя рубашку и обувь, и остановился, чтобы едва касаясь провести пальцами по горячей щеке Моники, вниз по шее, оголить грудь, убрав простынь, открывая для себя тело целиком. — Ты вернулся? — шепотом спросила женщина, протягивая руку вперед, которую Гарри тут же подхватил и завел к изголовью, падая на постель рядом и притягивая жену к себе за выгнувшуюся навстречу талию. — Как ты красива, — мужчина медленно целовал раскрытые сухие губы, проникая в податливый рот языком, зная, как чувствительна Моника в это время ночи, только пробужденная. Он ласкал ее тело крупной ладонью, сминал мягкие бока и бедра, нависая над женщиной, вырывая из нее тихие томные стоны. Им было жарко, душно и оттого желаннее соединение тел. Пот тек по вискам, спина Гарри намокла от размеренных, неторопливых движений внутрь, чем он мучил и себя и Монику, доводя до исступления, до удушающего предобморочного состояния, когда вдохнуть невозможно, а отказаться от удовольствия хуже смерти. Она обнимала его ногами, подаваясь навстречу, выгибаясь в пояснице, выстанывая наслаждение все громче, пока Гарри ласкал ее грудь, оставляя широкие полосы языком, прикусывал соски, заставляя дрожать и просить большего. Моника билась в руках мужа, принимая его в себя, сжимая влажные простыни пальцами, оставляя следы на плечах и шее, пытаясь за что-то ухватиться, чтобы не потерять себя в момент, когда все тело оцепенело, и глубоко внутри случился сильный толчок теплой энергии, который поднимался все выше и распространялся в каждую клеточку. И Гарри каждый раз угадывал тот момент, когда Монику скручивало изнутри, пока его сдавливало, заставляя выплескиваться с утробным рыком, ускоряя движения и впиваясь поцелуем в раскрытые сухие губы. По щекам женщины текли дорожки слез, которые Гарри стирал тыльной стороной пальцев, устроившись сбоку и притянув жену к себе. Он нежно целовал ее лицо, оглаживал щеки и невольно улыбался, находя в блестящих глазах безграничное счастье и ответные чувства. — Всегда так сильно, ничего не могу с собой поделать, — едва слышно сказала она в тишину, пытаясь побороть непрошеные слезы. — Люблю тебя, Herzblatt*. — Люблю тебя, — вторила Моника, прикрывая глаза под звуки раскатившегося над поездом грома. В открытые окна хлынули косые струи грозового дождя. В комнату родителей вход был воспрещен, Пьетро знал это еще с тех пор, как его мама вышла замуж за месье Гарри Стайлса, который не терпит, когда его будят или отрывают от какого-то дела. Мальчик догадывался, какие дела могут быть у супружеской пары, и все-таки надеялся, что сегодня ему повезет и он не попадет в неловкую ситуацию, из-за которой ему не захочется выходить из своей комнаты в Антибе все лето. Он нерешительно постучал в дверь купе родителей и подождал, приложив ухо к прохладной деревянной поверхности, прислушиваясь к звукам внутри, но так ничего и не услышал. Тогда он постучал громче, помня своей целью разбудить маму для сборов, ведь через час они будут в Провансе, однако ответа ему не было. И как было легко в Италии! Он свободно забегал в комнаты, совсем не думая о том, что происходит за дверьми, ведь двери были открыты и мать не злилась, когда на кровать с первыми лучами солнца запрыгивал ребенок, чтобы понежиться в родительской ласке. Теперь же мама, казалось, всецело принадлежала отчиму, и в те редкие минуты, когда Пьетро удавалось оказаться в ее объятиях, поговорить с ней, как раньше, не бояться выглядеть не соответствующе статусу или нарушить этикет, он был по-настоящему счастлив. — Mamma, — прошептал он на итальянский манер, приоткрыв дверь. Пьетро старался не смотреть, но видел весь хаос из разбросанной одежды на полу, скинутых одеял и подушек. Родители лежали на кровати в обнимку: Гарри на боку спиной ко входу прикрывал тело жены, которая устроилась на его плече вместо подушки, руки мужчины укрывали ее, больше их ничто не укрывало. Дыхание Пьетро сперло от ужаса, что его вдруг застанут за ненамеренным подглядыванием. Он будто оцепенел и больше не мог произнести ни слова, и только когда Гарри пошевелился, вероятно, почувствовав на себе взгляд, мальчик убежал в детское купе, громко хлопнув дверью, что окончательно разбудило взрослых. — Сколько раз я говорил о том, чтобы ты закрывала дверь? Напомни мне, — спросил Гарри осипшим от сухости во рту голосом, зарывшись носом в волосы жены. — Вчера я была занята немного другим, — с улыбкой на губах ответила Моника и развернулась в руках мужа спиной к нему, чтобы поспать еще немного. Ее любовь к долгим, медленным пробуждениям постановщик никогда не понимал, для него день наступал сразу после того, как первая мысль появлялась в голове, вот и теперь сон быстро покинул его, а тело изнывало от жажды двигаться. — Нам, кажется, пора собираться, — Гарри бросил взгляд в окно и заприметил знакомый пейзаж. — Скоро будем в Антибе. Вероятно, это Пьетро пытался нас разбудить. — Только не злись на него, — мужчина еле разобрал ее слова, сказанные в матрас, что заставило его улыбнуться и снова прильнуть к жене. — Не стану. Это к лучшему, хочу собраться спокойно, а не как в прошлый раз. — О, только не нужно воспоминаний! — Нет, давай поговорим об этом! — Гарри Стайлс, отправляйтесь в ванну, иначе я придушу вас подушкой! — Сеньор Стайлс! — Раздался стук в дверь. — Сеньор Стайлс! — Как я не переношу итальянских женщин! — в сердцах сказал Гарри, оборачивая вокруг талии простынь, которую подобрал с пола. И когда он открывал дверь нянечке, в него прилетела подушка, отчего глаза женщины расширились в удивлении. — Чего тебе, Бити? — Я... мы подъезжаем, дети уже собраны, — она покраснела, хоть и повидала немало голых мужчин на своем веку — утренние размеры Сеньора Стайлса ее смутили, если не перекрыли доступ к кислороду. — Хорошо, попроси завтрак к нам в купе, мы скоро будем готовы. Моника собиралась на удивление быстро. Гарри видел ее всегда "готовой". Создавалось ощущение, что даже без одежды она вот-вот выйдет в свет и произведет фурор, но все это были быстрые мысли мужчины, которые покидали его голову со скоростью приближения к Антибу. Он пил кофе уже одетый и наблюдал, как Моника надевает светлое платье и подпоясывает его красной лентой, как одним движением руки собирает заколкой длинные густые волосы, совершенно не заботясь об отсутствии аккуратно уложенных локонов, как обувает туфельки, красит губы в яркий красный и с громким "па" отходит от зеркала. — Можем идти, — сказала она, собрав незаконченные эскизы в стопку и убрав их в ручной чемоданчик. — Прямо так? На скорости? Что же, я бы посмотрел. — Еще не приехали? — она удивленно оглянулась на окно и заправила выбившуюся прядь за ухо. — Передай мне кофе, милый, кажется, в этот раз я успеваю позавтракать. — Не уверен, — Гарри ухмыльнулся, заслышав скрежет колес, с которым поезд останавливался у станции. — Отлично! Скоро будем дома! Но дома им быть пришлось еще совсем не скоро. На перроне около получаса звучал набор итальянских слов, сказанных так быстро, что даже знающий южный язык Гарри не понимал и половины. Он пытался разобраться в ситуации с потерянным багажом, пока Моника свирепела на глазах, сообщая о рулонах ткани, которые ей достались с таким трудом, что она была готова убить всех, кто причастен к пропаже ее чемоданов. Рената плакала на руках у матери, пока та выкрикивала проклятия сотрудникам рейса "Париж-Ницца", активно жестикулируя свободной рукой. Гарри хмурился, разговаривая с главным человеком, отвечающим за багажный отдел, который клялся, что все в порядке и, возможно, чемоданы просто затерялись на вокзале в Париже. Но они непременно придут следующим рейсом. В понедельник. — Прекрасно! Только попробуйте профукать мои наброски! Я работала над ними несколько месяцев! Варвары! Тише, Piccola! Сукины дети! Аферисты! Тише, дорогая, все хорошо, все хо... Звоните в Париж! Узнавайте! Чтобы в понедельник мои вещи были в моем доме! Гарри тяжело вздыхал, забирая Ренату на руки и открывая двери автомобиля для нянечки и Пьетро, которые притихли и старались стать невидимыми — каждый из них знал, что Монике нужно время, чтобы остыть, и чаще всего это занимало не один час, даже не вечер. Порой глубокой ночью из комнаты супругов доносились крики возмущения, которые успокоить мог только Гарри. Так и сегодня в их уютном уголке, проекции Италии — родины Моники, в Провансе царило густое напряжение недовольства и раздражения. Ни благоухающие кусты роз, что заполняли весь подъезд к дому, ни прохладный ветерок с моря, даже родные стены, сулившие расслабление и покой, не смогли привести женщину в чувства. Она не прошла по комнатам, чтобы вдохнуть в них жизнь, как делала обыкновенно по прибытии, не попросила подать любимый пирог с томатами и сыром по семейному рецепту и вышла к детям только с наступлением ночи с опухшими глазами и совсем грустная. Случалось подобное так редко, что страдать приходилось всем. Однако уже к понедельнику, когда поезд "Париж-Ницца" вез не только одежду, ткань и наброски Моники, но и дорогих гостей, которых Гарри ждал с нетерпением, чтобы наконец обсудить с месье Дягилевым новую совместную постановку, дом преобразился и замер в ожидании.