Камертоны. 1926

Нет, это не я, это кто-то другой страдает. Я бы так не могла, а то, что случилось, Пусть черные сукна покроют, И пусть унесут фонари. Ночь. А.А. Ахматова

Это не было обычной практикой, но Гарри состоял в хороших отношениях практически со всеми, кто находился в районе его апартаментов, поэтому обед им доставили из небольшого ресторанчика прямо к двери, разумеется, за дополнительную плату. Элиз услужливо разложила все по тарелкам и вернула емкости посыльному, Александр без умолку говорил о происшествиях в Париже и Европе, и Гарри старался поддерживать разговор, вот только мысли его и взгляд каждый раз возвращались к Луи. Мальчик сидел на отдельном кресле и всем своим видом показывал, насколько ему скучно и… гадко. Кроме безразличия на его лице появлялось отвращение к происходящему, и он снова тянулся к чужому портсигару, закуривал и отворачивался к окну, откуда с его положения были видны лишь крыши домов и небо. — Ты уже нашел актера на главную роль? — осмелев после откровенного отношения к ней и пары бокалов шампанского, спросила Элиз. — Эм… — Гарри сконфуженно всего лишь на секунду посмотрел на Луи, который и бровью не повел, и коротко ответил: — Да. — И кто… — Как насчет того, чтобы сыграть в покер? — постановщик встал с места, прикуривая трясущимися руками, и подошел к серванту, откуда достал колоду карт. — На деньги? — с азартом спросил Александр, потирая руки. Гарри ухмыльнулся ему и кивнул. — Я не играю, — надула губки Элиз и прижалась к постановщику, стоило ему только сесть на место. — Луи? Луи не ответил, он все так же курил и не обращал внимания на действо, отстранился окончательно и не замечал, что повязка на его ноге пропиталась кровью снова оттого, что он трогал пятку, сжимал ее пальцами и выводил на ней круги. Александр схватил его за запястье, пытаясь остановить, но Луи только повернул голову, пустым взглядом уставившись куда-то мимо мужчины, и вернулся к своему занятию. Гарри бесповоротно проигрывал, немалая часть его денег уже лежала стопкой у рук Александра, а желание отыграться так и осталось желанием. Азарт слабо витал в воздухе, студент все еще пытался сделать игру интереснее, поддавался и подшучивал, но так и не смог раззадорить противника. В комнату вошла Элиз с подносом свежесваренного кофе и четырьмя небольшими чашками на красивых витиеватых блюдцах. Она как раз ставила поднос на стол, когда на улице раздался громкий хлопок, отдаленно напоминавший взрыв. Все вздрогнули. Гарри немедля бросился к окну узнать, что произошло, Александр моментально оказался у радио и включил его на случай важных новостей, Элиз так и замерла на месте с подносом в руках, Луи же одной затяжкой докурил сигарету, которая дрожала в его пальцах, по его щеке текла слеза. По комнате разнеслась Сицилиана Перголези, Гарри громко выдохнул и протер лицо ладонью, после сильно надавил пальцами на лоб. — Кофе? — улыбаясь, спросила Элиз, и от ее веселого голоса мужчины вздрогнули не меньше, чем от взрыва. — Да, да, — первым отошел Гарри. Он бросил быстрый взгляд на Луи, который вытер слезы и пытался прикурить, но руки его совсем не слушались. — Давай, — тихо сказал постановщик, своей рукой удерживая руку Луи и поднеся к сигарете огонь. — В-выключите… — прохрипел мальчик. — П-пожалуйста, выключите… — Почему? — Элиз разлила кофе и качала головой, будто наслаждаясь музыкой. — Очень даже красиво! — Я не могу… — Луи зажмурился, не в силах смотреть, как Гарри изучает его, впившись взглядом и все еще держа за руку. — Выключи, — сказал Гарри, кивая Александру, на что тот нахмурился и все же выключил радио. Повисла тишина, и все было лучше, чем страдания скрипки, сопровождающие отзвук взрыва, что раздавался в голове Луи наравне с криками, стонами и плачем. Его трясло. — Думаете, война будет? — непринужденно начала разговор Элиз. — Все идет к этому, — пожал плечами Александр, беря чашку и вставая у окна. — Я думаю… — Элиз нервно прикурила, наблюдая, как постановщик налил шампанское и передал его Луи, — что у уважающего себя человека война происходит каждый день. С самим собой, — она говорила столь уверенно, что слова ее не вызвали бы вопросов, если бы человек не стал думать о них. Луи резко повернулся к девушке, отчего та невольно поерзала и затянулась. К взрывам, стонам, крикам в его голове добавились и ее слова, и он ничего не смог с собой сделать, когда громко-громко рассмеялся прямо ей в лицо, не отводя взгляда, открыв рот так, что были видны гланды. И не был этот смех открытым и зажигающим, как смех Моники, был это смех смерти, предвестник войны, настоящей войны с криками, стонами, слезами и взрывами. — Хотите, я отыграю Вас, Гарри? — спросил Луи, быстрым движением стряхнув пепел с сигареты и задорно посмотрев на Александра, который радовался, как ребенок, своим незначительным приобретениям, что они не столько были ценны, сколько приятны, как трофеи после честной борьбы. — Дай мне карты, Саша, я перемешаю колоду, — колода тут же была протянута Луи, который, как настоящий шулер или крупье, перемешивал их, карты летали у него в руках, с глухим треском ударяясь друг о друга, и звук этот был громче дыхания всех присутствовавших. — Ты еще и в карты умеешь играть? — спросил Гарри. — Ты никогда не говорил! — Это долгая история, а я не люблю заставлять людей скучать своими долгими историями, — Луи уселся на стул напротив Александра и начал раздавать карты. — Уверен, эта история не будет скучной, — сказал Александр. — Что ставим? — Ты – что-то из вещей Гарри, а я… хм, пускай это будет мое обручальное кольцо. — Не страшно? — Александр лихо улыбнулся, рассматривая выпавшие ему карты. — Нет, я все равно его не проиграю, а если проиграю, то ночью задушу тебя и заберу его обратно, — голос Луи был серьезным, казалось, что он вовсе не шутит. Впрочем, скорее всего, он не шутил. — Так ты расскажешь, как научился играть в карты? — Да, конечно, — Луи уже начал играть, но разговор никак не отвлекал его: одновременно он следил за своими картами, смотрел на лицо Александра, кажется, вычитывая там мельчайшие подробности о его картах. — Но для начала спрошу: знаете ли Вы, мистер Стайлс, какой приятный воздух дует в лицо, когда переплываешь Гибралтар? Можете не отвечать. Я расскажу. Это самое прекрасное чувство, после душной Африки ты садишься на небольшой, ветхий корабль, который качает на волнах так, словно из пассажиров нарочно собираются вытрясти всю душу, но этот прекрасный ветер, который уже пахнет Европой, пахнет чем-то родным и знакомым. Такой же ветер, знаете, в Стамбуле. Мне тогда было только восемнадцать, — «как и всегда», хмыкнул Гарри, слушая историю, — и я присоединился к группе гастролирующих актеров, которые ездили по миру и показывали какие-то очень странные и глупые пантомимы. Они были прекрасными людьми, добрыми, понимающими, и это было именно то, чего мне так хотелось после целого года, проведенного в атмосфере строгого академизма в университете. Они долго не хотели брать меня с собой, родители долго не хотели отпускать меня, но оказалось, что мое знание языков может пригодиться им, а родители… что же, они так и не отпустили меня, потому пришлось сбежать. Возможно, я немного солгал, что знаю греческий, так как в современном греческом я не смыслил ровным счетом ничего, я знал только древнегреческий. — Ты знал древнегреческий? — спросил Гарри изумленно. — Да, — ответил Александр, — в царской России почти все изучали древнегреческий и латынь в гимназиях. — Да, так оно и было, но, впрочем, не об этом. Мы ездили повсюду, нет такого маленького провинциального городка от Марокко до Болгарии, в котором мы не побывали, а длинные ночные переезды в старых вонючих вагонах — это самое прекрасное место и время, чтоб научиться играть в карты. Сначала я продувал, но со временем, где-то ближе к Италии, мои навыки, растущие не по дням, а по ночам, стали достаточными, чтоб обыграть любого, даже самого матерого шулера. Луи замолчал, а о продолжении истории его путешествия никто не торопился спрашивать, завороженные партией, напряжение которой все нарастало и нарастало. Через пятнадцать минут игры, которая поначалу начиналась довольно легко, даже безразлично, на лбу Алекса залегла глубокая складка. Он замаслил свои карты — его ладони потели, пальцы то и дело перемешивали тоненькую колоду, колдуя над ней, будто надеясь, что карта сменит масть или достоинство. Луи же напротив был настолько спокоен, что этим жутко раздражал, он медленно курил и не реагировал, когда Элиз заглядывала ему в карты и нашептывала их после Гарри. Она, лишенная внимания, пыталась его привлечь, вдруг немного громче сообщив: у него валет крести, — на что получила укоризненный взгляд от постановщика и легкий выговор, мол, что? Хочешь, чтобы Луи проиграл обручальное кольцо? Элиз не помогла своей выходкой Александру: он проиграл мальчику все, что успел выиграть у Гарри, и не собирался останавливаться. Мужчина быстро сходил в комнату, где лежали его вещи, принес еще денег, часы и какие-то векселя, со злостью бросил в центр стола и заявил, что собирается отыграться. Луи лишь пожал плечами и собрал карты в колоду, чтобы раздать, но Александр выхватил ее у него из рук и грубо добавил на чисто русском: Я сам, больно хитрый ты. Берешь себе лучшие карты. Луи не противился, он совсем не реагировал на агрессию, изящно раскрывал карты и глубоко затягивался, ловил взгляд Гарри, который смотрел на него с немалым восхищением и удивлением и удерживал Элиз от подглядок. Девушка же, разочарованная во времяпровождении, прихватив бокал шампанского, отошла к патефону и поставила первую попавшуюся пластинку, которой оказался Луи Армстронг с его новым альбомом. Бархатистый тембр распространился по комнате, Элиз стала покачиваться в такт и, улыбаясь, протянула руку Гарри, который нахмурился ее предложению потанцевать — ставки были подняты до предела. Элиз цокнула и отошла в центр комнаты, покачивая бедрами и лаская себя одной рукой. Она танцевала для Гарри, и Луи не упустил возможности сказать об этом. — Месье Стайлс, не обижайте девушку, кажется, она ваша гостья, — улыбался мальчик прищуренному взгляду постановщика. — У меня нет настроения танцевать. — Просто Вам нравится, как я играю. Признайте, Вы не хотите пропустить момент, когда я… — Луи резко остановился, прислушиваясь ко второй песне на пластинке, — эту я очень люблю! Про Моисея. А Вы? — Ты ходишь? — буркнул Александр. — Ах, да, простите. Не прошло и четверти часа, как Александр, дыша, словно рассерженный бык на корриде, отдал последние свои пожитки все такому же спокойному Луи. Кажется, он даже ни разу не напрягся во время игры, волнение ни на секунду не появилось на его лице, хотя он играл на кольцо, ценное для него кольцо. — Вы, наверное, не очень любите свою жену, раз так безболезненно согласились играть на обручальное кольцо, — предположила Элиз. — Нет, я просто очень хорошо играю в карты, — ответил Луи и повернулся к Александру, — чего не могу сказать о Вас, дорогой друг, я сделал тебя in no time, как говорят англичане, это даже было скучно — Луи встал и, затянувшись сигаретой, подошел к Гарри, чтоб провести ладонью по его шевелюре. — А Вы, Гарри… сплошное разочарование, нашего дорогого Александра обыграть все равно что пить дать, но Вы даже с этим не справились! Shame on you, вечно все ложиться на мои хрупкие плечи. — Ну, Луи, — не пытаясь себя оправдать, а скорее едким тоном начал Гарри, — не у всех была такая насыщенная биография. — За восемнадцать-то лет… — буркнул Александр. — Учитесь, мальчики, — Луи взглянул на Элиз, — кхм.. и девочки тоже. — Культурные девушки не играют в карты, — гордо ответила ему Элиз, задрав нос так, что едва потолок не задела. — Ну-ну, деточка, культурные девушки также не таскаются с женатыми режиссерами по их квартирам, так что карты — это не самое худшее, чему Вы могли бы научиться. Александр, милый Александр, ты знаешь это замечательное стихотворение? «Все мы бражники здесь, блудницы, как невесело вместе нам…», — Элиз, уязвленная, обиженная и выведенная на чистую воду, решила просто не обращать внимания на Луи и, потянув Гарри за руку с напором, которому невозможно было отказать, отдалась на милость музыке. — Кажется, припоминаю что-то такое. — Очень актуально, — Луи снова перевел взгляд на Элиз, которая выглядела достаточно изящно, когда танцевала, но то, как она откровенно пыталась соблазнить Гарри, вызывало у Луи разве что смех. — «А та, что сейчас танцует, непременно будет в аду». Но что мы все о грустном! Я приглашаю вас всех в ресторан… в ресторан, да. Что-то на меня накатило поэтическое настроение, приглашаю вас всех в ресторан, где мы вместе восславим царствие Чумы. — О чем ты, Луи? Какой чумы? — спросил Гарри. — Поэтическое настроение, это из одной драмы, — ответил вместо Луи Александр, пока сам Луи отправился за пальто. Но не успели они собраться, как замок в двери повернулся и на пороге появились Дебора и Моника. Обе они были в черном, на лице Моники, словно на картине первоклассного художника, была такая высокая печаль, такое смирение, что Гарри, увидев ее, вновь пропитался глубочайшей любовью и нежностью, ему хотелось обнять ее и спрятать, украсть все ее печали, забрать их на себя. Но также он понимал, что уже не имеет на это права, особенно когда так некстати на нем повисла Элиз. Дебора же была заплаканной и сутулой, но тоже по-своему прекрасной, прекрасной, как бывает только человек на исходе, издыхании, словно последняя красота неподдельной трагедии тронула все ее лицо: она держалась за руку подруги, без которой, кажется, упала бы на пол с глухим звуком. — Луи здесь? — спросила Моника холодным голосом, не обращая внимания на собравшуюся компанию. — Я здесь, — отозвался он, появляясь из гостевой комнаты. — И вы здесь. Все здесь. Только теперь Гарри заметил, как грустно на самом деле лицо Луи. Да, до этого он веселился и играл, но ведь все эти черты глубокого страдания и боли были на нем все время, о, и какой же они делали контраст всему остальному, но теперь, когда симфония вернулась к минору, Гарри заметил, словно прозрел, как грустно и плохо было Луи все это время. Только он никак не мог связать это все у себя в голове, страшные мысли одна за другой посещали его, и только одна, мысль о смерти Лауры во время родов, почему-то кружила его голову, как вино. Постыдная, гадкая мысль: мысль о том, что теперь он будет единственным. Моника усадила Дебору на диван и помогла ей стереть остатки слез на глазах, так как у самой Деборы руки трусились, словно на морозе. «Налей Деборе виски», — почти приказным тоном произнесла она Гарри, но смягчила эту интонацию тихим «пожалуйста» в конце. Элиз теперь окончательно почувствовала себя проституткой, ей казалось, что кожа ее покрыта коркой плотной грязи, болота, ей стало так неуютно на коленях. — Да, животное, налей мне виски, — сказала Дебора. — Я не позволю!.. — начал было Гарри, но тут же был оборван Моникой, которая была не настроена на выслушивание речей униженного «достоинства» мужа: — Рот закрой. Пока что я тоже здесь хозяйка. Если тебя что-то не устраивает, то попрошу тебя удалиться в спальню вместе со своей очаровательной спутницей, - столь грубая интонация была ей несвойственна, и потому еще больше удивила Гарри и заставила его смириться. Видимо, произошло что-то такое, что заставило Монику не церемониться и не миндальничать, и Гарри не мог ослушаться ее, коленом он подтолкнул Элиз, чтоб та наконец встала с него. Луи вплотную подошел к Монике, ожидая ее реакции, он мысленно был готов, что она ударит его по щеке, прогонит из своего дома, где она была хозяйкой, куда она вошла и все сразу почувствовали себя, словно в гостях. Луи прекрасно понимал, что был последним, кого хотела бы видеть Моника, и готов был уйти в любой момент, но вместо этого она без слов обняла его, прижав к себе так сильно, что он почувствовал жар ее груди, ее теплое, нежное тело, ее материнский прекрасный запах. Если при Гарри он сумел играть, то сейчас, чувствуя всем собой нежность и скорбь Моники, словно оголился, словно кто-то содрал с него пальто, под которым не было ничего, кроме боли и отчаяния. Он вмиг разучился быть сильным и сдержанным, и слезы катились по щекам, стекали на плечи Моники, в груди все перемешалось: легкость и тяжесть, боль и освобождение, страх и смерть. — Мой мальчик, Луи, — тихо шептала она, поглаживая его холодные волосы. — Садись рядом с Деборой и плачь, плачь, плачь, пока не почувствуешь, что тебе стало легче. — А если?.. — Станет, не волнуйся. Я точно знаю. — Я бы не хотел, чтоб мне стало легче, я не заслужил этого. — Глупый мальчик, — с улыбкой сказала Моника, проводя последний раз по его волосам. — Неужели ты правда думаешь, что облегчение – это что-то такое, что нужно заслужить? Неужели ты думаешь, что боль – это все, чего ты достоин? Неужели ты думаешь, что в счастье может быть отказано, пускай и ничтожнейшему существу, а тем более, тебе, глупому, маленькому мальчику? — Луи сел на диван и откинул голову на спинку, позволяя слезам свободно катиться по щекам, шее, подбородку. – Мадемуазель, позвольте украсть на несколько минут моего мужа, - обратилась Моника к Элиз, к которой не чувствовала никакой злости, но вот при обращении к Гарри голос ее поменялся, она кивнула головой в сторону кухни. — Выйдем. Путь до кухни был для Гарри сродни дороге на Голгофу, он даже не понимал, что случилось, но чувствовал, что Моника глубоко в нем разочарована. По ее спине, по тому, как она дышит, по всему он мог сказать, пока двигался за ней, как смиренный раб, что ничего хорошего его не ждет, и он сам это заслужил. Когда они скрылись от глаз остальных в дверном проеме, Гарри даже не успел осознать, как резко Моника развернулась и дала ему пощечину. — Мерзавец, ты — натуральный мерзавец, Гарри. О, если бы я могла, я бы выцарапала тебе глаза, может, тогда ты прозрел бы, если бы я только могла, я бы ткнула тебя, как нерадивого котенка, во все, что ты сделал, если бы я могла, если бы я умела ненавидеть тебя, я бы уже давно возненавидела! Как мог ты привести эту девушку, когда ему так плохо, когда он так нуждается в тебе… — Он сам… — попытался было перебить ее Гарри, но Моника не позволила: — Нет уж, позволь, выслушай меня. Он сам? Мама говорила мне, что мужчины — тупые, но ты бьешь все рекорды. Да, он сам, ваши отношения — больные, вы только тем и заняты, что доставляете друг другу боль и страдания, но ты, Гарри, мог бы быть сильнее, умнее этого, хотя бы сейчас. Разве за эти годы ты не понял, что он играет с тобой, как с мышкой? Разве ты не был согласен изначально на такие правила? Мне было больно, но я была уверена, что ты осознаешь, какая ответственность лежит на тебе, надеялась, что ты готов. Я понимаю, что ты привел эту девушку в отместку, но как же нелепо ты выглядел с ней. Как ребенок, которого родители застали за мастурбацией. Мой учитель всегда говорил: «Если делаешь что-то, делай это красиво, даже плевать в душу нужно уметь красиво». Я не могу быть зла на Луи за то, что он разрушил нашу семью, потому что он сделал это красиво, с замыслом и хладнокровно, но как же я зла на тебя за то, что ты так нелепо пытаешься разрушить Луи. Я не буду строить из себя саму доброжелательность, так как была бы рада, если бы кто-то показал ему, что может быть еще больнее. Разве ты не понимаешь, почему он так легко разрушает других? Разве ты не видишь, что ему самому так больно из-за мира, из-за смерти, из-за всего, что он просто не воспринимает боль как что-то, что может потревожить остальных. Он и сам бы рад, чтоб кто-то показал ему уже отчаяние глубже, чем в нем самом, но у тебя, Гарри, получается очень нелепо, ты мелко шкодишь, а не разрушаешь. Так что если не получается убить, то не пытайся, пойди от обратного, сделай так, чтоб ему стало лучше, хотя бы рядом с тобой. — Но почему ему так хорошо рядом с тобой? — Потому что я это умею, потому что у меня получается это красиво. А я делаю только то, что получается красиво. Он красиво разрушает, я красиво утешаю, а ты, Гарри, красиво только пьесы ставишь, научись чему-то еще, дружеский совет. Гарри поджал губы. Не передать словами, насколько сильно его задели слова жены, человека, который столько лет поддерживал его, едва ли не боготворил, как больно ему было слышать от Моники речи разочарования и упреков, и что самое ужасное, в них все еще сохранялась любовь. Думал ли Гарри о том, что Луи плохо? Что в его жизни что-то случилось, что-то такое страшное, что выбежать хотелось из квартиры и не знать, не видеть его мученического лица, лишенного жизни. Гарри не думал о нем, он думал о том, как выглядел сам, оказавшись не у дел, тем, кто единственный не знает, что произошло. Ему, как ребенку, стало обидно, что Луи не рассказал ему, а ведь они перед отъездом в Париж были так близки!, планировали их будущее вместе, хотели уплыть в Англию в конце-то концов! Гарри тяжело сглотнул, подошел к высокому шкафу и вынул из него неоткрытую бутылку виски. — Будешь? — спросил он Монику, которая, сказав все, что накипело в ней за последние годы и достигло своего предела за время поездки в поезде из Антиба в Париж, будто сдулась и, обессилев, упала на стул. — Буду, — она приняла бокал, выпила его залпом, проглатывая и ком слез, скопившийся в глотке, и посмотрела на мужа так откровенно, так устало, что Гарри захотелось сбежать снова. — Прости… — Нет, ты права, — покачал он головой в ответ, подошел к женщине и сжал ее плечо, Моника дотронулась до его пальцев и посмотрела вверх со слабой улыбкой извинения. — Что произошло? — Их ребенок умер. — Боже, — выдохнул Гарри и грубо протер лицо раскрытой ладонью. — У них почти получилось… Ты знал, что первые четыре умерли на первых месяцах беременности? Господи, как это страшно! — Моника резко приложила руку к животу и заскребла по нему. — Не могу представить, что было бы со мной, лишись я Пьетро или Ренаты. Или… Гарри послушай, ты нужен ему. Забудь обо всей боли, которую он причинил тебе, забудь, забудь! — она встала, оставив бокал на стуле, и обхватила бледное лицо мужа руками. — Ты нужен ему, слышишь? Пусть прогоняет, пусть отталкивает, не сдавайся, будь рядом с ним. Сделай это, переступи через свою гордость, сделай это, милый, сделай ради меня, — Моника прижалась к нему, и Гарри обнял ее за плечи, вдохнул аромат ее волос, смешанный с еще не выветрившимся запахом поезда и дороги. — Я не хочу сбегать, не сказав тебе… — через пару долгих минут робко начала Моника. — Я и Рената… Мы отплываем в Америку сразу после похорон. — Что?.. — Гарри опешил, отстранился и с удивлением посмотрел на жену. — Но зачем? — Есть много причин, слишком много, и ты знаешь о них, поэтому… я не стану ничего объяснять. Я люблю тебя, Гарри, и теперь мой путь лежит в другую страну, такую далекую… — она отошла к окну и прислонилась к стене, всматриваясь в закат, берущий улицу. — Присмотри за Пьетро. Никто не отправился в ресторан, размеры квартиры позволяли разбрестись всем по разным комнатам, по двое или в одиночку. Гарри быстро выпроводил Элиз, ничего не объяснив, женщины заняли гостевую комнату, выделенную для Деборы, и о чем-то тихо беседовали, в основном говорила Моника, чтобы отвлечь подругу от тяжелых мыслей. Александр, чувствуя себя лишним как никогда, собрался было уйти, но Луи вцепился в его руку и взглядом молил остаться рядом, что совсем не устраивало Гарри, однако на него мальчик никак не реагировал, сколько бы попыток он не предпринимал. Здесь была и Рената. Она закрылась в своей комнате и собирала вещи, роняя на них горькие слезы, противиться матери девочка не смела, но покидать дом, любимого отца было больно так, что руки ее тряслись, пока чемоданы заполнялись платьями и старыми детскими куклами, что были дорогими сердцу подарками отца. Вечером на несколько минут заскочил и Пьетро, он лишь сказал Луи, что ему жаль, побыл у матери, прощаясь и выслушав от нее наставления, которые вылетали из другого уха. Также Моникой была вызвана повариха, но стряпню ее так никто и не съел. Гарри быстро помылся, смывая с себя новости дня, пытаясь хотя бы ненадолго отключиться от потрясений. Он оделся в ночную одежду и халат, расчесал полосы и вернулся в гостиную, где застал Александра, читающего вслух русские стихи из потрепанной книжки Луи, и самого мальчика, уснувшего у него на коленях. — Давай отнесем его в комнату, — тихо сказал Гарри, подойдя к дивану. Он едва успел сдержать стон, увидев расслабленные черты лица Луи, будто видел его мертвым, бледным, губы отдавали синевой, и стоило постановщику к нему прикоснуться, его распаренную в ванной кожу обдало холодом. — В мою, там теплее, с окна не дует. Господи, какой он холодный, — сам себе говорил Гарри, аккуратно поднимая мальчика, который льнул к нему ребенком, доверчиво не открывал глаза и даже, мужчина мог поклясться!, немного улыбнулся во сне. Александр открывал перед Гарри двери, расстелил постель и немного потер простынь, тщась согреть ее, плотно зашторил окна и зажег свечу. Он забрался на кровать, раскрыл книгу и снова стал читать, Луи же, до этого потерявший убаюкивающий его тембр, расслабился, прильнул к горячему телу Александра и глубоко задышал. Гарри сидел на краю, поджав губы, и сдерживал себя от того, чтобы не выгнать ученика не только из комнаты, но и из квартиры, из группы!, из Парижа!, только бы Луи не видел его, не просил остаться с ним. Гарри не решался дотронуться до волос мальчика, поправить челку, упавшую на глаза, не решался подоткнуть одеяло, все боялся разбудить его и вернуть в горькую реальность, но и держать руки при себе не мог, когда видел, как Александр касается упавшей челки, как он своими грубыми русскими руками массирует голову Луи. Гарри не мог смотреть на это, а оттого, переполненный злостью, вылетел из комнаты пулей, только дверь придержал, чтобы не хлопнула. Он скатился по стене в темном коридоре, куда падал свет только из щели комнаты Ренаты, слабый, будто от нескольких зажженных свечей, и сжал волосы в кулак с такой силой, что кожа головы больно натянулась. Гарри сдерживал в себе крик бессилия и разочарования, внутри разрасталась пустота одиночества, незнания, как поступить, как вести себя теперь, когда все привычное разрушено и только театр оставался. Постановщик расслабил руки и поднял голову, всматриваясь в черноту коридора, перед глазами мелькали зрители, рассаживающиеся по местам, закулисная суета, критики, расписывающие ручку, и Луи, растягивающий мышцы перед танцем. Это было то, в чем оба они могли найти успокоение, отдушину, то, где они счастливы, где режиссер и артист сливаются в одно целое в постановке. Гарри поджал губы и кивнул сам себе. Он вытащит Луи, сделает его счастливым, чего бы ему это не стоило. Они вместе поставят пьесу Вацлава и отправятся с ней в путешествие по странам Европы, переплывут океан и дадут представление даже на теплоходе. Они станут самым нашумевшим дуэтом, и Луи будет счастлив каждый вечер, танцуя, отдавая себя сцене. Гарри нахмурился, услышав тихий плачь, похожий на скулеж кутенка, прямо за дверью, ведущей в комнату Ренаты. Он встал и бесшумно подошел ближе, прислушиваясь. Девочка явно плакала, и Гарри не смог не зайти, зная, что его дочь отчего-то страдает, но стоило ему переступить порог, как все встало на свои места. Она лежала на полу среди разбросанных вещей прямо рядом с раскрытыми чемоданами, обняв старую куклу, и плакала, вытирала слезы любимым платьем, не обращая внимание на то, что портит его. — Милая, — позвал Гарри, садясь рядом с ней. Он провел рукой по лбу дочери, погладил растрепавшиеся волосы и улыбнулся, когда девочка приоткрыла глаза и посмотрела на него. — Ну, иди ко мне, — ласково позвал Гарри, раскрывая объятия, в которые дочь быстро нырнула, обняла его за шею и зарыдала пуще прежнего, уткнувшись в плечо. — Я буду скучать тоже, милая, — ком слез застрял в горле, когда Гарри осознал, что не только Моника, но и его маленькая девочка отправляется за океан, и только Богу известно, когда они увидятся снова. — Я обещаю приехать, слышишь? — он поцеловал ее в висок и больше не сказал и слова, и только гладил хрупкую спину, подрагивающую от рыданий. Наутро квартиру поглотила тишина. Гудящая, давящая на перепонки тишина, так что выбраться на похороны оказалось приятным облегчением. Они ехали на двух машинах, вели Гарри и Александр, у первого на заднем сиденье раздавались рыдания, всхлипы и сморкания в платок Деборы, Моника же за ночь устала говорить и теперь сидела тихо и смотрела в окно, но все еще сжимала руку подруги. У второго дела обстояли иначе — Луи обнимал Лауру за плечи, и были они молчаливыми статуями, прекрасными в своем горе. Дети остались с няней по велению Моники, больше на них никто не обращал внимания, будто и они умерли вместе с Аней, пропали, исчезли, замолкли. Они болтались под ногами все утро, просились ехать тоже, ныли, привлекали внимание, но не было их. Лаура окончательно потеряла себя и только в объятиях Луи немного оживала и шевелила губами то ли в молитве, то ли в проклятиях. Они, так и не ставшие родителями, стояли у вырытой ямки, прижавшись друг к другу, застыв изваянием, и смотрели в пустоту, не слышали речей священника и громких рыданий Деборы, не обращали внимания на сочувствие Моники и напускную отстраненность Александра и Гарри. Их пальцы были переплетены и нежно касались, и души их словно покинули тела, улетая вслед за детьми, за Аней и остальными безымянными. — Не будем больше… — едва слышно сказала Лаура, и Луи, вздрогнув, кивнул ей в ответ. Они так и не дождались конца церемонии, ушли вдаль кладбища прогулочным шагом вдоль могил, будто возвращаясь к своим.

Конец второй части.