Камертоны. 1926

А я иду - за мной беда, Не прямо и не косо, А в никуда и в никогда, Как поезда с откоса. А. А. Ахматова, "Один идет прямым путем..."

Уже наутро Лаура стала совсем плоха. В вагоне-ресторане Луи удалось отыскать врача, но и он толком ничем не мог помочь без подручных средств и только успокаивал словами о скором прибытии. Лицо девушки побледнело, она бредила, хваталась за Луи и просила его позаботиться об их ребенке. Она твердила, что ненавидит Софокла, ненавидит Вацлава и его наркотики, ненавидит мать и коммунизм. Она плакала, царапая живот через намокшее от пота платье, и Луи ничего не мог сделать, вдруг возненавидев ребенка, который терзал его любовь. К тому времени как поезд остановился в Париже, Лаура не держалась на ногах, к машине нес ее Луи, найдя в себе столько сил, о которых и не подозревал. Врач не оставил их, разгоняя всех на перроне, он нашел такси и давал указания о местоположении новой больницы, где оказывали качественные услуги. Луи не слушал его, сидя на заднем сиденье, вытирая пот со лба Лауры, целуя ее в висок. Он старался быть нежным с ней, заботливым и успокаивающим, но с каждой новой минутой сохранять самообладание становилось все сложнее. Он не оставил ее и в палате, устроившись у изголовья, не отпуская руку, которую девушка сжимала так слабо, что не было и сомнений — она не сможет родить. — Лаура, осталось немного, — шептал ей Луи снова и снова. Схватки были сильными, но слабость Лауры ничто не могло изменить. Из уголков ее глаз текли горькие слезы, каплями они падали на белые простыни, паутинка слюней виднелась, когда она открывала рот, пытаясь кричать, но выходил только скулеж подбитого животного. — Прости-прости-прости, — повторяла Лаура, не отводя безумного взгляда от Луи. — Прости. Луи зажмурился и кивнул ей, позволяя расслабиться и откинуться назад, оставить все попытки родить. Ребенок вышел через пару часов, синий, обернутый пуповиной вокруг тоненького горла и крошечной руки. Сморщенное тело девочки завернули в пеленку и унесли в другую палату. Луи сидел без движения, все еще держа Лауру за руку. Он усмехнулся, подумав, что их любовь настолько уродлива, что не смогла воплотиться в живом существе, что она убила их девочку, не дав ей даже увидеть этот мир. Больно ли ей было? Мучилась ли она, пытаясь дышать? Лаура сжала его пальцы, подавая признаки жизни, врачи приводили ее в порядок, что-то вкалывая, вытирая, и этого было достаточно для Луи. Он в последний раз поцеловал ее в лоб, зажмурившись до белых пятен перед глазами, и вышел из палаты. Луи сам не понимал, зачем смотрит на мертвого ребенка, но не умел оторваться. Это был их с Лаурой малыш, прекрасная девочка, маленькая и с аккуратным носиком, ее пальцы были обычными пальцами ребенка, ее открытый, словно тщетно ловящий воздух, рот был обычным ртом ребенка, сама она была обычным ребенком. Только мертвым. Может, она просто спала?, подумал Луи, он провел рукой по ее щеке и почувствовал, что тело (тело! нет, не ребенок, просто тело) было едва теплым. Конечно, это было тепло Лауры, и Луи чувствовал своей рукой, нежной кожей своей руки ощупывая нежную, бледную кожу ребенка (тела), чувствовал, как это тепло медленно выходит. Он думал, что у ребенка будут какие-то видимые дефекты, что она будет уродливой, искалеченной, но она была обычной. И глазки ее за закрытыми веками были, наверное, как у всех детей, аквамаринового, водянистого цвета, блеклые, еще не успевшие впитать в себя жизнь. Луи вдруг безумно захотелось посмотреть на эти глаза, пальцем он провел по векам, но те были плотно сомкнуты, пришлось приложить усилие – и глаза открылись. И правда, блеклые, водянистые, голубые, а еще — устрашающе пустые. Луи стоял и смотрел в белизну глаз, он понимал, что это мог бы быть их ребенок, но сейчас это просто тело. — Красивая девочка, — сказал Луи по-русски. — Маленькая, нежная. Хочешь, я назову тебя Еленой или Мариной? Или тебе больше нравится имя Анна? Прости, но ты не увидишь маму. Я не хочу, чтоб она видела тебя, хотя ты очень красивая, именно потому не хочу. Ты могла бы быть нашей дочерью, Аня, но, умерев, ты стала только моей. Луи бесцельно бродил по Парижу, обратно в больницу было невмоготу, хотя он понимал, что Лаура сейчас нуждается в его поддержке, а их общая квартира казалась самым неподходящим местом для грусти. Он выпил чашку кофе в каком-то непримечательном кафе в Латинском квартале, долго изучал витиеватые сплетения камня на Соборе Парижской Богоматери, тяжелые воды мутной Сены и кораблики, пешеходы и восторженные туристы столицы — все казалось безликим, бесцельным, глупым. Потом он вспомнил, что Гарри дал ему ключи от квартиры, и это показалось спасением. По Новому мосту направо, вдоль реки до Французской академии, несколько кварталов вглубь – и он на месте. Идти здесь было всего ничего, а квартира у Гарри такая красивая, большая, просторная, к тому же там никого нет. В каком-то небольшом магазинчике Луи купил вина, но потом взгляд его упал на бутылку водки, взял и ее, но хотелось также сыра, а к сыру — багета, а без круассана нечего и выходить из магазина, конфитюр как приятный бонус, пармская ветчина, тарт-о-ситрон, ле пети пэн о шоколя — гастрономические названия так и сыпались на него. И все хотелось купить, и все хотелось съесть. Луи никогда не ел много, но чувствовал в себе насущную потребность запихивать в себя все, что найдется. И зеленые яблоки тоже, и в довесок к рокфору камамбер, чтоб мало не показалось, и улиток на эскарго неплохо бы купить, пускай Луи не умеет готовить эскарго, пускай Луи вовсе не умеет готовить, улитки для эскарго должны быть — и точка. С почти что отчаянием Луи смотрел на покупки, все это было тяжело нести, все это вызывало приступы тошноты, хотя еще в магазине все казалось бесконечно аппетитным, на продукты он смотрел глазами голодного ребенка, но теперь, вдоволь насмотревшись, он испытал насыщение, и они уже не были такими манящими. А улитки для эскарго… зачем они? Разве что сырыми лопать, так как Луи даже примерно не представлял, как приготовить это блюдо. Что с ними делать? Варить, жарить, парить, выбрасывать из окна на головы прохожих? В соусе во всяком случае чувствовался чеснок, а его Луи не купил. Нет, чеснок нельзя, ведь вдруг придется с кем-то целоваться. Целоваться, ха-ха, с кем? Все равно чеснока не хотелось, и улиток тоже, и зеленых яблок не хотелось, и взаправду, зачем они, но не хотелось также и пармской ветчины, а от запаха камамбера — такого обычно приятного для носа любого гурмана — воротило, как от запаха немытого тела. Такие мысли сопровождали Луи по дороге к квартире Гарри. Но, уже открывая дверь, он понял, что на самом деле все эти мысли о еде были способом хоть на время забыть мертвые глаза Ани. И глаза эти были самым прекрасным, что он видел, и самым уродливым, отвратительным, гадким. Пустые глаза, блеклые глаза, глаза, которых никто больше не видел и не увидит. А еще улитки в бумажном пакете — тоже гадкие. Луи не выдержал. Поставив пакеты на столик в прихожей, он побежал в туалет, рвота — в которой сплошная желчь, так как Луи ничего не ел уже много часов — подступила к горлу, удержать ее не было сил. Улитки и глаза Ани. — Очень неожиданная встреча, — послышалось из дверного проема, когда Луи обтер рот ладонью и спустил воду. — Кто Вы такой? — спросил Луи без испуга, но скорее с претензией, мол, кто позволил себе нарушить его планы на одиночество, он уже наклонился над раковиной, без стеснения промывая рот в попытках избавиться от привкуса горечи после рвоты. Ему было безразлично, что кто-то видел, как его рвало, ему было безразлично, он видел мертвые глаза Ани и липких улиток, после такого никому не покажется постыдной рвота. — Я — друг Гарри, он позволил мне жить здесь летом, — ответил мужчина, по возрасту явно старше Луи, но младше Гарри. Он был красивый, но поначалу Луи этого не замечал. Вьющиеся и короткие волосы русого цвета, высокий, статный, с мощными бедрами, как у скакуна, и широкой спиной. Мужчина этот казался воплощением грубой первобытной силы, эти волосатые руки можно было легко представить держащими копье во время охоты на мамонтов, а слегка выпирающую челюсть словно создавали для того, чтоб жевать плохо прожаренное мясо. — Понятно, — ответил Луи и направился за пакетами, словно никого в доме не было, всем своим существом показывая, что никого в доме нет. Но мужчина пошел за ним следом. — А Вы кто такой? — А я… а я — вор-рецидивист, который ворвался в дом ради грабежа и вакханалий, ясно? У меня в кармане есть нож, пистолет, автомат, ружье и химическое оружие, так что не советую спорить со мной и пытаться остановить, — грубо ответил Луи, не желая продолжать этот разговор. Как у Гарри хватило наглости пригласить кого-то в свою квартиру, когда она так нужна Луи! Он был зол на Гарри, на этого безымянного мужчину, на весь мир. — Вы не очень похожи на вора, к тому же Вы открыли квартиру своим ключом, — мужчина все никак не хотел отстать от Луи. — А Вы не очень похожи… Вы не очень похожи. Вы просто не очень похожи, — Луи взял пакеты и пошел на кухню, где разложил все на мраморной столешнице. Улитки, от которых у него вновь начался приступ тошноты, тут же полетели в мусорное ведро, а все остальное, кроме бутылки вина и водки, осталось лежать там же, когда Луи нашел бокал и вместе с этим скарбом отправился в гостиную. — Почему столь изящное юное существо со столь трагичным лицом несет целую бутылку вина и водки, которые явно ему не подходят? — Потому что столь изящному юному существу исполняется сегодня восемнадцать, и оно страшно не хочет стареть. — А-а-а, я все понял. Сегодня исполняется восемнадцать, значит, Вы — Луи! — Неужели в этом мире восемнадцать может исполняться только Луи? — Нет, — ответил мужчина с улыбкой. — Но по несколько раз в год восемнадцать лет исполняется только Луи. Мне Эмма рассказывала. — Прекрасно, — буркнул Луи, наливая водку в бокал и доливая сверху вина. — Это дело Луи, сколько раз в год ему исполняется восемнадцать. Не хочу говорить ни о каком Луи, меня не так зовут, меня вообще никак не зовут. — И о том, что Вашего настоящего имени никто не знает, Эмма мне сказала, — мужчина перешел на русский, и русский его был чист и прекрасен. Луи даже вздрогнул, заслышав родную речь. — То есть Эмма уже все разболтала обо мне, да? — Луи тоже перешел на русский, уже достаточно давно ему не приходилось ни с кем говорить по-русски, иногда он читал что-то, но настоящего, живого разговора не случалось с тех самых пор, как он последний раз наведывал родителей. Он отпил из бокала — и жидкость внутри показалась примесью застоявшейся воды и спирта. Нормальные люди не смешивают вино с водкой, но именно этот коктейль нужен был Луи. Что-то гадкое и противоречащее хорошему тону, вкусу. — Нет, не все. Она не говорила, насколько замечательный у Вас акцент, когда Вы говорите по-русски, — мужчина присел рядом с Луи и без стеснения взял бокал, отпивая из него немного и тут же кривясь. — Гадость! — «А Вам никто и не предлагал». — Совсем легкий, приятный акцент. В нем еще слышны питерские нотки, но французский язык настойчиво перебивает их, даже в том, как Вы ставите ударение, вроде все правильно, но интонация — французская. — Спасибо за урок прикладной фонетики, но оставьте меня и мой «замечательный» акцент в покое. Я даже не знаю, как Вас зовут! — Александр, — непоколебимо ответил мужчина, который теперь обрел имя. — Да я же не сказал, что мне интересно. Хоть Николай Второй или Петр Первый. Луи откинулся на подушку и закинул ноги на журнальный столик, ему хотелось покоя и тишины, а тут этот Александр, как «здрасте», появился со своими разговорами. Он надеялся, что лицо, выражающее полное безразличие, покажется достаточным аргументом для того, чтоб Александр ушел, но Александр все никак не уходил, потому Луи пришлось продолжить с ним разговор. Молчание вдвоем раздражало еще больше, чем бесцельные разговоры. — Вы, Александр, часом не коммунист? — Нет, я был белогвардейцем. Луи невольно дернулся, не поверив в сказанное, и закусил губу, оглядывая мужчину сбоку от себя. — Не боитесь, что я сдам Вас Совету? — тихо спросил он, забирая бокал и делая большой глоток. Луи чуть ли не поперхнулся, когда по комнате разнесся громкий смех, который был так похож на смех Моники, только в мужском варианте, но все такой же раскованный и стесняющий. — Боюсь-боюсь! — Пф, — фыркнул Луи, но не смог сдержать слабой улыбки, вдруг почувствовав расслабление и толику умиротворения. Ему стало настолько комфортно, что это ощущение на пару секунд обескуражило, но быстро отпустило, позволяя забыть обо всем случившемся. — Ладно, Ваша взяла. Я не стану Вас сдавать, но при условии, что Вы не сдадите меня. — Я могу сдать Вас только Гарри для его новой пьесы. — Гарри? Ах, Месье Стайлс! Не переживайте, мы уже говорили об этом, — Луи пожал плечами и осушил бокал, тут же мешая коктейль снова. — Хотите? — Если только водку. Но без закуски я не пью, — Александр встал и направился на кухню, где быстро приготовил съестную тарелку, так же он принес и две рюмки, вилки и салфетки. — Нет, спасибо, я не закусываю, — Луи отказался от поданных ему приборов и разлил водку, не обделяя и себя. — Господи! Как я люблю пить с русскими! — Что же? — Александр улыбался, принимая рюмку и накалывая на вилку сыр и ветчину. — Вы не пьянеете! — Вы? А Вы? — А мы… а кто мы? — У Вас есть тост? — он все еще улыбался, и Луи подумал, не болит ли его большой рот, и не высохли ли зубы, на что рассмеялся совсем некрасиво, так же откровенно, позабыв обо всех нормах и принципах. — У меня есть тост! За белую гвардию, за единую и неделимую Россию! — За законность и порядок! — с энтузиазмом поддержал Александр, вставая с дивана и протягивая руку, чтобы чокнуться. Луи смеялся хрустальному звону и абсурдности ситуации, как и Александр, так легко принявший игру. Следующим тостом они пили за восемнадцатилетние Луи, следующим — за знакомство, за новую пьесу, за старую пьесу, за будущее искусства и процветание Франции. Они выпили бы и за процветание России, если бы такая страна существовала. Луи хохотал, как никогда, разбрызгивая вино на дорогущий ковер и пачкая обивку дивана, он сгибался, держась за живот, его щеки болели от напряжения, а из глаз текли слезы. Александр широко жестикулировал и рассказывал столько историй, сколько Луи не слышал никогда в жизни. Александр менял голос и выражение лица, будто был актером, а не учился на постановщика. — Перестань, перестань! — не мог остановиться Луи, умоляя мужчину прекратить, но тот только ухмылялся и снова наполнял их бокалы, делая временную передышку. Луи смеялся все тише, голос его куда-то пропал, и из горла вырывались малоприятные звуки, слезы стали куда крупнее, и Луи уже не успевал их вытирать, так быстро они катились по его щекам. — Луи? — Александр заметил изменение в поведении нового знакомого и прервался. — Все хорошо? Но Луи не слышал его, хватая ртом воздух. Перед его глазами снова была Аня, ее спящее тело, а в голове засела мысль, что Лаура нашла ее, увидела. В голове Луи Лаура стояла на коленях и плакала, так плакала, что Луи не мог остановиться, крича от горя, от бессилия помочь ей. Он обнимал себя, пытаясь выгнать из головы непрошенные образы. Он не мог, не мог спасти его любимую Лауру, никогда он не сможет излечить ее от потери. Четвертый раз они потеряли ее, четыре раза их дети умирали. И только Софокл остался… Софокл остался в Антибе. Луи плакал, вспомнив про неродного сына, о котором забыл в день отъезда и не вспоминал до сих пор. Четыре раза их дети умирали. Четыре раза умирала их любовь. Александр взял его на руки и обнял, словно ребенка, гладил по спине и волосам. Он больше не говорил и не смеялся, но в нем Луи чувствовал успокоение. — Отнеси меня… в постель, — Луи посмотрел в глаза мужчине и приложил ладонь к его щеке. — Займемся сексом? — Я не… — Пожалуйста. Займемся сексом. Александр не ответил. Он отнес Луи в свою комнату, уложил его на постель, которая была не заправлена с самого утра, и укрыл одеялом, сначала стащив обувь с мальчика и с себя. Александр лег рядом и обнял трясущееся тело, прижался губами к затылку, тихонько касаясь кончиком носа. — Секс не сделает тебе лучше, Луи, — едва слышно сказал Александр, и Луи всхлипнул, зная это, но ему хотелось хотя бы на минутку забыть обо всем снова. Они молчали, пока Луи плакал, пока он выплакивал всего себя, прижимаясь к теплому Александру все ближе. — Скажи, — хрипло спросил Луи, немного повернув голову в сторону, — сейчас, после всего, ты бы стал коммунистом еще тогда? — Нет, не стал, — честно ответил Александр. Луи развернулся в его руках, тратя на это последние силы, и уткнулся в широкую грудь, вдохнул новый, незнакомый мужской запах и улыбнулся. Не стал. — Спи, Луи. Я буду здесь, когда ты проснешься. — Даже ночью? — И ночью. — Ты будешь охранять мой сон, — прошептал Луи, улыбаясь сам себе. — Ты станешь моим Морфеем, и я усну в твоих объятиях. Ты станешь моим Морфеем, Александр? — Если тебе хочется, — он коротко посмеялся в ответ и обнял крепче.

***

Париж встретил Гарри серым дождливым утром. Чайки летали над Сеной, раздражая своим криком. Гарри ненавидел чаек и пасмурный Париж. Постановщик нахмурился, поднимая воротник легкого пиджака, и направился к такси, чтобы поскорее добраться до своей квартиры. Он было подумал, что там его ждет неменьший холод, и решил заехать по дороге в пекарню, чтобы хоть как-то воспроизвести подобие уюта, но вдруг вспомнил, что теперь в квартире жил Александр, его любимый студент, подающий большие надежды. Гарри любил Александра за его находчивость и яркие смелые идеи, вот только сейчас настроения с ним видеться совсем не было. Что же, квартира довольно большая, так что у мужчины оставалась надежда, что он сможет укрыться в кабинете на некоторое время. Дверь оказалась не заперта, и в груди Гарри появилось тревожное чувство. Он медленно прошел внутрь и удивился, обнаружив в гостиной пустые бутылки из-под алкоголя и недоеденную тарелку с закусками. В пепельнице уже не дымились погашенные сигареты, но все еще стоял плотный запах. Александр не курил. Нет, Гарри не был против отношений своего студента с кем-либо, но что-то здесь было не так. Что-то скребло его изнутри, беспокойно трепетало, и постановщик поддался этому чувству, продолжая исследовать квартиру. Уже у двери в гостевую комнату он зажмурился, чувствуя знакомый аромат, в котором улавливались нотки Антиба, лаванды и прованских трав. Дрожащей рукой Гарри толкнул дверь и замер, увидев Луи, лежащего в чужих объятиях, мирно спящего. Его не тревожил ни солнечный свет, ни беспокойный сон. Ресницы его не трепетали, и дыхание было медленным и спокойным. Луи будто умер. И лучше бы он умер! Гарри видел бледные тонкие ноги Луи и волосатые крупные ноги Алекса, которые так по-свойски он закинул на Луи. Словно они были семейной парой, словно между ними не возникало никакой неловкости. Гарри попытался припомнить, как они засыпали с Луи, и вспомнил, что такого за все годы знакомства, после всех мучений, которые они так щедро доставляли друг другу, они так и не нашли времени, чтобы просто поспать вместе. Что же делать? Первой мыслью, естественно, было разбудить Луи, побить его самым жестоким способом, заставить чувствовать такую же боль, как чувствовал он, Гарри, удушить его подушкой, наблюдая, как тонкие изящные руки сопротивляются, пытаются откинуть душителя, представлять, как мальчик жадно старается поймать хоть немножечко воздуха, но плотная ткань, набитая перьями, мешает. И представлять, как он задыхается, и смотреть, как руки становятся все безвольней, как судороги проходят по всему телу, одаряя его последней, предсмертной красотой. Гарри не боялся правосудия, ему уже было безразлично, куда там его упекут и какое будет наказание. Но это было бы слишком просто, а Луи от этого еще больше будет рад. Да, он был именно из той породы людей, которые считают, что быть убитым из-за ревности — большое благо, настоящая победа. К тому же, Гарри всегда казалось, что у Луи иммунитет к смерти, что он так прочно с ней сплетен, так слился с нею, что никакая подушка не поможет. Нет, это было слишком просто. Истерики не помогут, тут нужен здравый разум, хладнокровие, жестокосердие.

***

Александр проснулся первым. Луи все еще мирно лежал у него на груди, их конечности были переплетены, и холод тела Луи словно перекрывала жар Александра. Мальчик сейчас казался таким маленьким и уязвимым, словно ему не было еще даже восемнадцати. Такое странное спокойствие на лице, такие длинные ресницы, выпяченные губы с синеватым отливом. Маленький Кай, которому в сердце попал ледяной осколок. Словно почувствовав, что его охранник проснулся, Луи раскрыл глаза, в которых еще была сонная туманность. Он несколько раз моргнул, удивляясь легкости тела и чистоте мыслей, впервые за много-много лет он не видел снов. Он не видел солдат, которые просили документы у родителей, не видел того, кто сделал ему больно, кто делал ему больно из ночи в ночь. Он не видел страшную, изуродованную Россию с ее изуродованными людьми. Не видел слезы и не слышал крики. Луи ощутил себя чистым, невинным младенцем, которого еще не коснулась жизнь. Он тихо засмеялся и посмотрел вверх на Александра, который привлек его внимание, погладив плечо. — Ты мой Морфей, — улыбался Луи, готовый сделать все для своего спасителя, только бы он спал с ним снова и снова. — Господи! Как хорошо я поспал! — Я правда рад за тебя, но, если сейчас же не выберусь из постели, мой мочевой пузырь взорвется. Луи сощурился, не понимая свою реакцию на слова Александра, ему совсем не было противно. Ему не оказался противен запах изо рта мужчины, его горячее тело и комки слизи в уголках глаз. Эта мягкая домашность не выглядела отвратительно, не была тем, от чего Луи бежал столько, сколько помнил себя, он позволял Алексу быть естественным и не бежал от него, чтобы тот не видел и его утреннего несовершенства. — Я с тобой, — Луи потянулся, прежде чем выбраться из постели, и совсем не стесняясь пошел в ванную за мужчиной, где скинул с себя остатки одежды и забрался в ванну. — Присоединишься? — Луи ухмыльнулся, включая воду, которая заглушила звук удара струи мочи об унитаз. — Почему бы и нет, — Александр пожал плечами, смывая за собой, и подставил руки под кран в ванной, споласкивая их и умывая лицо. — Только без этого, ладно? — О чем ты? — Луи невинно захлопал ресницами, на что получил смешок и тихое «ц». Они сидели напротив друг друга, их ноги касались коленями, и Луи совсем не возражал, что ему пришлось раздвинуть свои, он напевал Адажио Щелкунчика Чайковского и намыливал тело, не используя мочалку, создавая все больше и больше пены. Он медленно гладил шею и ключицы, грудь и руки, чувствуя, что Александр смотрит на него, ухмыляется и мылится мочалкой. — Перестань, — покачал головой мужчина, его кадык дернулся, когда он сглотнул слюну, собравшуюся во рту. — Я не стану делать этого. Ты знаешь… я не… — он густо покраснел и закусил губу. — Ты не что? — Луи не прекратил и только поднял ногу и вытянул ее, чтобы продолжить мыться. — Я не имел связи с мужчиной или парнем и не собираюсь. Мне нравятся женщины. — О, правда? —Луи улыбнулся, в его глазах на ряду с удивлением блестели искорки заинтересованности и задора. — Да, правда. Мальчик опустил ногу в воду и замер, разглядывая Александра, которому стало совсем неловко под оценивающим взглядом. Луи подался вперед и через секунду уже сидел на бедрах мужчины, который на удивление легко принял его, учитывая ранее сказанное. — Правда? — с придыханием спросил Луи, касаясь своими губами раскрытых в выдохе губ Александра. — Многие так говорят, — улыбнулся он снова и поцеловал мужчину, сладко, медленно, чувственно, так, что вызвал волну возбуждения и несмелый стон, сорвавшийся с губ Александра. Луи чувствовал, как у его паха нарастает чужая мужская сила, и не мог не отреагировать, подавшись вперед, ощущая неожиданно большой размер, который рядом с его вставшим членом казался просто невероятным. Луи опустил руку вниз и обхватил член Александра, на что тот резко выдохнул и зажмурился, толкаясь в кулак. — Я никому не расскажу, — прошептал Луи, сжимая пальцы сильнее, и плавно двигая рукой, хлюпая водой и выступившей смазкой. Он целовал шею Александра, его щетинистую челюсть и губы, ускорял движения и выгибался, но Александр не был активен, он замер, будто испугавшись происходящего, его руки лежали на талии Луи неподвижно, глаза с силой зажмурены и дыхание вырывалось через раз. Казалось, даже сердце его перестало биться. Однако, несмотря на отсутствие ответной реакции, член Александра реагировал прекрасно, он пульсировал и горел в ладони Луи, дергался, когда он замедлялся и проводил большим пальцем по уздечке. — Правда-правда, Александр, я никому не расскажу, — Луи чувствовал, как напрягается его живот, и не смог отказать себе получить удовольствие тоже, он обхватил оба члена и стал быстро двигать рукой, доводя их обоих до пика. — Никому-никому. Александр будто отмер и впился пальцами в бока Луи с такой силой, что тот удивленно ахнул и кончил. Губы Луи подались воздействию губ мужчины, он целовал настырно и грубо, кончая тоже, рыча от полученного удовольствия. — Еще Эмма говорила держаться от тебя подальше, — отдышавшись сказал Александр. — Правильно сказала! Она советовала мне то же. — Держаться от меня подальше? — Нет, от себя, — рассмеялся Луи и уткнулся лбом в изгиб шеи мужчины, вдыхая его запах. Они оба невольно прислушались, когда из коридора послышался звук щелчка дверного замка. — Должно быть, месье Стайлс приехал, — прошептал Луи и тут же улыбнулся, понимая свое пикантное положение. — Там в гостиной не прибрано, — в глазах Александра промелькнул испуг. Луи только фыркнул на это и выбрался из ванной, расплескивая воду. Он оглядел себя в зеркало и обернулся полотенцем, улыбнувшись Александру. — Пойду поздороваюсь, а ты пока что… ну да, — он покачал головой и вышел, ощущая приподнятое настроение. Гарри, должно быть, совсем не ожидает его застать здесь. Луи на цыпочках, по-балетному, пробежал по коридору и сделал пару шагов в гостиную, где и нашел Гарри. Но вся его затея потеряла смысл, на миг показалось, что и жизнь лишилась его, когда Луи увидел широкую спину Гарри с натянутой на плечах белой рубашкой и женские ноги, обернутые вокруг его талии. Гарри целовал девушку, прижав ее к стеллажу с книгами, которые уже норовили упасть. Луи замер, все так же стоя на носочках, и уставился на пару, не зная, что ему делать дальше. Он не мог даже подумать о том, что сможет сделать что-то. Гарри выглядел действительно поглощенным процессом, он целовал ее страстно, в какой-то мере дико, сдирал с нее платье, бусы разорвались тоже и упали на пол, отчего Луи вздрогнул и попятился назад, случайно врезаясь в большую вазу с засохшими цветами. Звук бьющегося хрусталя остановил постановщика и вынудил его повернуться. — Оу, Луи? — Гарри выглядел удивленным, но в глазах его Луи не увидел сожаление или намек на неловкость. — Д-да, эм… Доброе утро? Я… Кхм. Доброе утро, мисс! — воскликнул он, и задумался, — миссис? Мадам? Фрау? Ох, не важно. Вы уже вернулись, месье Стайлс? Как удачно, — Луи встряхнул головой, поправил влажные волосы и прошел внутрь к сигаретам. — Вы не против? — он закурил, стараясь не обращать, как дрожат его пальцы. Луи проверил обе бутылки и недовольно нахмурился их пустоте. — Где же… — он стал открывать каждый шкаф в поисках, но натыкался только на книги и какие-то ненужные сейчас предметы быта. Быта. Быт! Как он его ненавидел! Луи хлопнул дверцей с такой силой, что с полки упала небольшая статуэтка и разбилась вслед за вазой. — Должно быть на кухне, — пожал Луи плечами и покинул комнату, не поднимая глаз на постановщика, который смотрел за каждым его движением, все еще сжимая девушку в руках. Александр тоже выбрался из ванной, но немного позже. Видимо, ему нужно было отойти от потрясения. Он впервые вступил в интимную связь с человеком своего пола, но ведь это был Луи… Луи не казался мужчиной, не казался мальчиком, Луи не был женщиной, черт его знает, кем был Луи. Бесполое существо, гермафродит, мальчик-девочка. Александру не было противно, нет, ни в коем случае, но это было очень странно. Он натолкнулся на Луи, идущего на кухню. Из ступни его по паркету струилась кровь, тонкими алыми кляксами оставляя след его пути, но сам он этого не замечал, в дрожащих руках дымилась сигарета. Вид его был потерянным, еще более бледным, чем всегда. — Луи, у тебя кровь, — сказал Александр. — У всех кровь, — Луи не обращал никакого внимания на Александра, с растерянными глазами он продолжал идти на кухню. Он выглядел, как ребенок, которого обидели взрослые и который еще не знает, обижаться ли, плакать или презреть всех. — У тебя ступня кровоточит. Луи посмотрел на свои ноги, посмотрел на кровавые пятна в коридоре, впервые он почувствовал боль, до этого ее словно не существовало. Он поднял ступню и вытянул небольшой осколок вазы, выбросив его в сторону, безразлично, цинично, без вздохов. Именно так певцы, игравшие Канио, бросали нож в «Паяцах», после чего произносили: «Комедия окончена». — Нужно обработать рану. — Я сейчас обработаю, внутренне. Благо, на кухне была целая бутылка водки. Гарри, должно быть, притащил ее вместе со своей фрау. Луи открыл ее и с горла сделал несколько глотков. Горечь, жар, подступающая тошнота – водка утром. Его словно прогрело изнутри, обжигающая, противная жидкость поплыла вниз, немедленно вызывая слезы от горечи на глазах. — Дай бутылку, — Александр взял ситуацию в свои руки, Луи не сопротивлялся. — Присядь на столешницу, — у Луи не было сил перечить, он безвольно умостился на холодный мрамор. — Молодец. Теперь выставь ногу вперед. Если будет больно, скажешь, — Александр закупорил большим пальцем горлышко бутылки и внимательно осмотрел ногу Луи, а потом, немного ослабив палец, вылил немного водки на ступню, второй рукой вытирая ее от крови. — Жить будешь. — С чего бы это вдруг? Никогда не жил, а тут вдруг начну… Но сцену эту прервал Гарри, который ворвался в кухню и немедленно заполнил ее всю своим смехом. Мадемуазель, которая прижималась к нему, как всадник к лошади, тоже громко смеялась. Им было явно весело. И Луи понял, что не имеет права показать свою грусть и боль. Что же, если надо, он будет делать хорошую мину при плохой игре. На лице его мигом появилась зловещая улыбка, которая даже перепугала Гарри. Его растерянный вид парой минут раньше перепугал Гарри, но эта улыбка была еще страшнее. — Как хорошо, что вы пришли! — голос Луи звучал очень жизнерадостно и живо. — А то мне было совестно пить вашу водку без вас. — Что там за кровавые следы в коридоре? Луи, у тебя месячные? — задорно спросил Гарри, чем смутил мадемуазель, она не привыкла, чтоб люди так открыто говорили на столь интимные темы. — Да, пошли ногой, но это хорошо, значит, я не беременный, — Луи провел рукой по шевелюре Александра. — Или ты хотел ребеночка, Алекс? — Это и есть те самые педиковатые друзья, о которых ты говорил, Гарри? — подала голос юная… все-таки фрау, так как обращалась она по-немецки, думая, что ее никто, кроме Гарри, не понимает. Ее голос был нежным и приятным. — Приятно познакомиться! — ответил Луи по-немецки — и девушка тут же залилась румянцем. В глазах ее отразился стыд и непонимание. — Раз уж я представлен Вам, то недурно было бы и мне узнать Ваше имя, милая. Она еще некоторое время стояла, смущенная, пристыженная, боясь раскрыть рот, но потом мигом вылетела из комнаты, пренебрегая правилами приличия. И так слишком много на ее голову. Полуголые гомосексуалисты, разговоры на интимные темы. Не так она представляла себе это, когда Гарри позвал ее к себе. — Какая некультурная девочка! — полусерьезно, полунасмешливо сказал Луи. — И на какой помойке ты ее откопал, Гарри? У нас в доме, если я позволял себе такое отношение к гостям, отец долго отчитывал меня. А учителя и вовсе били! Надеюсь, ты накажешь ее Гарри. — Кстати, Луи, — Гарри поспешил перевести тему, так как ему тоже стало стыдно за свою «избранницу». Неужели она настолько провинциальна, что не может выдержать такой невинной провокации? — как твой ребенок? Луи, который как раз отпивал водку, чуть было не поперхнулся, но быстро взял себя в руки и с улыбкой гордого отца произнес: — Прекрасная девочка, я назвал ее Анной. — Поздравляю! — Гарри уже и сам не выдерживал, он не мог так долго играть роль невозмутимого, хладнокровного мужчины. Он не был таким хорошим актером, как Луи, он не умел так искусно скрывать свои чувства. — О да, прекрасно. У нее такие красивые глазки, голубые, прозрачные, и такой смешной носик, и сморщенное личико, и маленькие пальчики. Сначала я хотел назвать ее по-другому, но потом подумал, что Анна — самое подходящее имя, — «а еще ее завтра будут хоронить», хотел добавить Луи, но потом посчитал, что Гарри обойдется и без этой подробности. — Понятно, — из последних сил сдерживая раздражение, произнес Гарри, на что Луи только улыбнулся, словно вспоминая о дочери. – И почему же ты сейчас не с ней? — О! Гарри, ты себе не представляешь, как сильно я бы хотел сейчас быть с ней! — Еще раз поздравляю. — Почему ты ничего не сказал мне о дочери? — спросил Александр, пораженный отцовством Луи. — Потому что, — ответил Луи по-русски, таким мертвым, жутким голосом, каким, должно быть, говорят в загробном мире тени людей, — она родилась мертвой. Гарри все пытался представить дочь Луи. Голубые глазки, как у отца, маленький носик, как у отца, маленькие пальчики, как у отца. Он не мог представить! Ему все казалось, что у Луи родился Луи. Такой же прекрасный Луи, бледный, красивый, со смешным носиком, милым личиком. И слова, которые Луи сказал по-русски, такие страшные слова, Гарри не понимал их, но ему даже не хотелось понимать, такими страшными они показались. Луи был из тех актеров, которых можно слушать и смотреть, даже не понимая, о чем пьеса, даже если это будет на иностранном языке. Всем собою он умел показать, рассказать то, что играет. И Гарри очень сильно сглупил, когда решил потягаться с ним.