Потому что тепло

Никифоров бесит. Бесит до зубовного скрежета, до сжатых кулаков, до колючего желания съездить по холеной физиономии. Бывший недосягаемым кумиром в детстве, сейчас он для Юры – никто, пережиток прошлого. Плисецкий больше не катается для того, чтобы впечатлить Виктора, лезет вон из кожи не ради одобрения в голубых глазах, а ради результата как такового. Плисецкий откатывает программы на золото потому, что второе и третье места его решительно не устраивают. Больше некого впечатлять, кроме как ревущую толпу зрителей, Якова и Лилию. Чувство восхищения Виктором ушло, оставив после себя легкую горечь и одновременно гордость за себя, и растаяло в небытие. Сейчас Никифоров просто бесит. И, думая об этом, Юра даже не обманывает самого себя, как раньше. Что раздражает больше всего, так это то, что Виктор знает все юрины больные места и с виртуозностью профессионального пианиста надавливает на них, словно на клавиши. Юра бы и рад игнорировать его шпильки в свой адрес, но природная вспыльчивость и неумение пропускать эти подколки велят огрызаться в ответ. И Никифоров беззастенчиво пользуется этим, доводя Юру до белого каления. И если словесные выпады Плисецкий быстро забывает, не забивая память ненужными репликами, то забыть отвратную привычку Виктора тыкать его время от времени между третьим и четвертым ребром не выходит вот совсем никак. Юра боится щекотки, Виктор об этом знает и со своей фирменно-нечитаемой ухмылкой не упускает случая взбесить его. – Он форменный урод! – высказывает Отабеку Плисецкий, взмахивает рукой, и только хорошая казахская реакция спасает стакан с кофе от позорного падения на штаны Юре. Они сидят в кафе после тренировок, Отабек потягивает каппуччино, Юра громко хает Никифорова, сидя у него под боком. В кофейне тепло, сухо и уютно, в противовес сырости с мелким, будто из пульверизатора, дождем на улице, который холодком забирается за шиворот и никакой капюшон не спасает. Октябрь в Питере – самый противный месяц, считает Юра и озвучивает мысль. Отабек задумчиво кивает, болтая остатки кофе в стакане. Юра машет ладонью у него перед носом. – Ты спишь что ли? – Нет, – Отабек откидывается на спинку дивана. – А ты правда боишься щекотки? – Блин, если бы я не боялся, я бы не распинался тут про то, как Виктор меня заебал с этим! – с чувством произносит Юра. – Я не знал. – Это не самый важный факт моей биографии, если что, – Плисецкий фыркает и отбирает у него кофе. – Дай попробовать. – Там же почти ничего не осталось, раньше бы сказал, – Алтын смотрит, как Юра опрокидывает бумажный стакан, выпивает последние капли и отмахивается – мол, не занудствуй. Народ в кофейне гудит ровным гулом накладывающихся друг на друга голосов, запах кофе витает вокруг, впитываясь в кожу и волосы. Они сидят на диване в укромном углу, куда обычно не забредают шумные компании, потому что здесь едва хватает места на двоих - планировщик кафешки явно постарался расположить столики так, чтобы в маленькое помещение влезло как можно больше людей и приспособил для посиделок даже этот угол. Юра беззастенчиво пользуется случаем и придвигается ближе, утыкается носом Отабеку в шею. В ямке за ухом у него прячется еле уловимый запах сигаретного дыма, который Юра, касаясь кончиком носа, вдыхает и задерживает в легких. Отабек мягко кладет щеку на юрину макушку и не противится, когда Плисецкий переплетает свои пальцы с его. Два месяца порознь – с ума можно сойти, Юра сам удивляется, как он еще сохраняет трезвость рассудка. Судя по тому, как целовал его Отабек, когда они остались наедине, казах тоже скучал не меньше юриного. Отабек – не Виктор. Он никогда осознанно не сделает того, что не нравится Юре. А то, что спит звездочкой, раскинув руки-ноги по всей кровати, и пихай, не пихай, толку нет, даже не раздражает. Юра уже наловчился устраиваться так, чтобы казахские конечности не мешали спать. У них обоих куча мелких бытовых привычек, которые могли бы бесить, но при столкновении они гасят друг друга, и в итоге устанавливается устойчивое равновесие. Алтын над ухом протяжно выдыхает, когда Юра ведет губами по шее вниз, к ключице, и перехватывает пальцы, скользнувшие под расстегнутую кожанку. – Юр, нам пора, – темные глаза становятся совсем черными, но лицо Отабека все так же невозмутимо. Плисецкий недовольно хмурится, сдувает с глаз челку и фыркает. – Куда пора, сейчас только половина девятого. Дай ему волю, он бы так и остался сидеть здесь, на мягком диване в углу кофейни, но Отабек уже встает и застегивает куртку, и Юра нехотя следует его примеру. Стоит выйти за дверь, и сырость сразу же забирается под одежду, пробирает чуть ли не до костей. Плисецкий натягивает капюшон до самых бровей и греет начинающие замерзать ладони в кармане у Отабека. Питер – город-миллионник, вероятность встретить знакомых фактически равна нулю, но Юра клянет все на свете и свое фантастическое везение, видя Никифорова под ручку с Кацуки. – Вижу, не я один обожаю эту кофейню! – с шизофренической улыбкой Чеширского кота заявляет Виктор. Юри поправляет очки и несмело улыбается – Питер ему чужой город, здесь он полностью зависим от своего безалаберного жениха. Юра бросает из-под капюшона: – Иди куда шел, а. – Ты что, против двойного свидания, Юрио? – гребанная кличка, прицепившаяся еще в Хасецу, режет слух. Лицо Виктора в целости и сохранности помогает сохранить только рука Отабека, сжавшая ладонь Юры в кармане. Алтын переглядывается с Кацуки, и тот мягко тянет Виктора вперед. Юра стоит, напряженный, с задранными до ушей плечами и неотрывно следит за ним. Проходя мимо, Виктор улыбается еще шире и метко тыкает Плисецкого длинным пальцем в бок точно между пятым и шестым ребром. Юра дергается, будто током шарахнутый, шипит недовольным котом и отскакивает за спину Отабека. Довольный реакцией на свою выходку Никифоров хохочет и увлекает за собой Юри, во взгляде которого отчетливо читается "извини". – Кретин, блять! – орет Плисецкий Виктору вслед и оборачивается к Отабеку. – Теперь ты понял, да? Сначала он ведет себя как будто ему десять лет, а после пытается строить из себя вселенского мудреца! Мудак. – У него просто не выходит иначе. Пойдем, Юр. Юра позволяет потянуть себя за руку, но все еще кипит от злости. Гребанный Виктор с его гребанной манерой щекотаться. Через несколько шагов Юра резко останавливается и дергает рукав кожанки Отабека. – Если ты хоть раз попытаешься меня пощекотать, я тебе вмажу, – мрачно говорит он. Алтын смотрит пристально, приподнимает бровь и спрашивает: – А с чего это я должен тебя щекотать? Тебе же не нравится. В темных глазах отчетливо читается непонимание. Юра выдыхает, чувствуя, как отпускает напряжение, вызванное Виктором, выветривается злость. Отабек не станет играть на его нервах, напротив, он действует на Плисецкого как успокоительное. Его личный антидепрессант. Юра раскачивается с пятки на носок и по инерции подается вперед, прижимаясь губами к губам Отабека – коротко, крепко, с благодарностью. Алтын так же мимолетно прижимает его к себе и почти сразу же отпускает. За спиной слышится возня, затем подозрительно знакомый лепет. Юра оборачивается на звук, и его взору открывается картина маслом: Кацуки хватает Виктора за локоть и трещит на английском что-то подозрительно похожее на "Витя, нет, успокойся, не надо этого делать!", а Никифоров с победоносной улыбочкой тыкает в телефон и поворачивает экран в сторону Юры. Плисецкий делает шаг вперед, выдирает айфон из трясущихся от смеха рук Виктора и утыкается носом в инстаграм, где открыт последний пост. Отабек смотрит тоже, заглядывает через плечо, убирая растрепавшиеся юрины волосы. На фотке в инстаграме Виктора – они сами. Юра целует Отабека, казах обнимает его за пояс, а вокруг люди с разноцветными зонтиками прячутся от дождя и на фоне мигает огнями торговый центр. Под фотографией Никифоров приписал: "Наш мальчик уже совсем взрослый! #prouddad". – Ты уже вконец охуел! – вопль Плисецкого слышен, наверное, в радиусе километра. Виктор так и лучится самодовольством, Юри светит ярко-алыми щеками. Отабек успевает остановить Юру в замахе. Телефон Виктора спасен и спешно перекочевывает к владельцу – ему больше ничего не угрожает, разве что перегрузка от приходящих уведомлений из инсты – на последнюю фотку лайки сыпятся как из рога изобилия. Цвет юриного лица медленно меняется с алого на белый, затем с белого на багровый. Отабек уже готовится ухватить Плисецкого за плечо, чтобы лицо Виктора не пострадало, но Юра делает глубокий вдох, протяжно, шумно выдыхает и закатывает глаза: – Ну что за тупой хэштэг? Он все портит. – Думаешь? – задумчиво скребет подбородок Никифоров, и они с Юрой пускаются в дебаты по поводу того, как лучше оформлять посты в инст. Отабек переглядывается с Юри, и японец коротко пожимает плечами. Алтын воспринимает ситуацию философски – к перепадам настроения Плисецкого он привык давно. Чем бы дитё не тешилось, лишь бы морды не било.