Новые ощущения

Солнце. Что же мы знаем об этом светиле? Это огромный раскалённый газовый шар, находящийся в практически 150 миллионах километров от наших туш, питающихся его энергией. Мы паразитически пожираем каждый джоуль энергии, что можем, собирая оставшееся искусственными путями. Но верно, в определённый момент наша звезда наберёт массу (этак раза в 3 больше своей настоящей) и сожмётся до невозможной степени, превратившись в чёрную дыру. Гравитационный коллапс, сделавший его чёрной дырой, тем самым заставит центр всея Солнечной системы притянуть к себе своих детищ, убив их. Но до этого у нас ещё есть время, порядка 6 миллиардов лет, по подсчетам ученых, поэтому Данияр по этому поводу не беспокоился. Его беспокоило лишь то, что мороженое в его руке тает слишком быстро, капая на белоснежную футболку. В итоге, идущий по улице, он бросил идею спасти не свою футболку и перестал истерично прокручивать мороженое в руке. Предмет одежды уже в двух местах был замазан шоколадом. Ну, ничего, в любом случае можно сказать, что это стиль такой. Да и вообще, Кулумшин всегда с радостью утверждал, что он весь в шоколаде. А вот жизнь у него была совсем не в шоколаде. Ему надоело это все, все и сразу. Песнопения стали бессмысленными, ведь никто не слушает, как и ребячества, оставленные без внимания. Даже шоколад в последнее время перестал быть таким вкусным. Он заебался. Это единственное, что он мог сказать по поводу своей жизни на данный момент. Его заебало вставать каждое утро в разное время, умываться, второпях завтракать какими-нибудь шоколадными шариками без молока, а потом впопыхах выбегать из дома в одном кроссовке, с другим в руках, с ключами в зубах и телефоном, зажатым в подмышке. Ему надоело тухнуть в метро, такси, маршрутке, автобусе, троллейбусе, надоело тухнуть на улице, надоело тухнуть внутри. Ему надоело тухнуть в целом. Он хотел новых ощущений, новых испытаний, новых чувств и новых... чего же он ещё хотел? Он сам не понимал, чего желал так яро, лютой ненавистью презирая всех и вся, корящих его в этих желаниях. Но тут его голову посетила мысль. Вознеся руки (да, с пакетом и мороженым) к небу он радостно закричал. Он нашёл выход. Он нашёл эти самые новые ощущения.

***

— Ты сегодня девушку приведёшь? Крупные костяшки рук поддерживали голову, помогая уставшей шее. Выразительная челюсть неспешно двигалась, намекая на наличие жевательной резинки во рту. Уставший взгляд карих глаз окидывал радостного, запыхавшегося Данияра в замызганной, одолженной, кстати, у самого Азамата, ранее белоснежной футболке. Несмотря на внутреннее напряжение, внешне Зенкаев мастерски владел собой. Он научился этому ещё пару лет назад, когда Бала в одних трусах искал одежду. Этот человек никогда не знал, где что находится. — Н-н... нет же!.. — Данияр пытался отдышаться. Хлеб и два мороженых он выкинул по дороге в первую попавшуюся мусорку. Ему было не до этого. — Тогда что же ты имел в виду, так восхищенно спрашивая о любви? — скептический взгляд, брошенный Зенкаевым ничуть не выдавал дрожащих коленок. Маэстро своего дела когда-то хотел стать актером. — Азамат... — Шкет? Восхищённый Кулумшин медленно приближался к рэперу. Шаг за шагом, в полной тишине, вокалист лишь загадочно улыбался. — Я давно не испытывал новых ощущений... — наконец заговорил брюнет. В глазах заинтригованного блондина заиграл огонёк надежды, но его обладатель убил детище своей наивности, спрятанной в далекой глубине души. Только надежды ему тут не хватало. — На что ты намекаешь? Я тебя не понимаю. Кулумшин подошёл впритык. В его глазах играло безумство, решительность и... что-то ещё. Что-то совсем не подходящее для первых двух компонентов, что-то... инородное. Солист сел на колени старшего товарища. — Что делать дальше? — одними губами спросил девятнадцатилетний. По телу пробежал малый заряд, пуская от злосчастных коленей, державших нетяжелого Данияра, до самых корней волос волну мурашек. Эйзи нервно сглотнул. Отчаяние. В глазах Данияра было отчаяние. Он отчаялся настолько, что занемог, в его жизни чего-то не хватало. Азамат понимал это чувство, любой, хоть раз побывавший на сцене перед орущей от восхищения толпой, поймёт это. Ему не хватало того адреналина, разгоняющего кровь до скорости света. Ему не хватало публики. Но Зенкаев понимал, что Кулумшин хочет это не от какой-нибудь любви к нему, он просто хотел новых ощущений. В этот самый момент Зенкаев возненавидел всех и вся, а больше всего — эти губы, находящиеся в сантиметрах от его собственных, эти длинные, чёрные, словно смоль, ресницы, так томно подрагивающие от любого дуновения, эти глаза, всегда выражающие какое-то отсутствие, несмотря на свою веселость, а теперь выражающие что-то непонятное, какую-то жажду. Он возненавидел этот впалый живот, каждое выпирающее ребрышко на его теле, эти вечно манящие ключицы. Он возненавидел тонкие руки, обрамлённые мышцами ноги, он возненавидел то, что так любит за то, что так сильно это любит и не может этому противостоять. — Данияр... — голос рэпера задрожал. Сейчас он оттолкнет самого любимого человека на свете ради его же благополучия, ведь уже завтра солист возьмётся за голову, крича на весь дом, что ничего днём ранее не было и все это — страшный сон. — Сейчас тебе пора наконец заткнуться. Брюнет медленно приблизился к лидеру группы и нежно поцеловал того в губы. Поцелуй с проникновением. Причём тут проникновение? При том, что этим самым поцелуем Кулумшин проник в самые неприступные части души Зенкаева, напрочь искоренив любую возможность для отступления. Ну, а ещё он проник тому в рот, конечно, ведь как не проникнуть человеку в рот, целуя того по-французский. Кхм-кхм... брюнет медленно приблизился к лидеру и поцеловал того в губы, окончательно развязав тому руки. «Сам напросился». — промелькнула уходящая мысль, когда руки Зенкаева пали на рёбра товарища. Поцелуй стал более страстным, более уверенным. Азамат стянул с парня свою футболку, разъединяя поцелуй лишь на долю секунды, что казалось целой вечностью для обоих. Плевать, что потом Бала будет жалеть об этом, плевать, что он будет ненавидеть всех и вся, а больше всего — себя и того, чью рубашку сейчас расстегивал, практически срывая пуговицы. Блять, похуй, промелькнула мысль уставшего от этой суеты Данияра. Он не знал, что делать, все, что он делал, он делал чисто машинально, на уровне своего опыта. Но опыт в вещах столь высоких как секс у него был мал, по крайней мере, таков он был именно в этой его части. Но секунду уделив раздумьям, Кулумшин решил, что рубашку можно и оставить. А Зенкаев все гладил партнёра по спине. Он щупал каждый сантиметр этого худого тела, обводил каждый изгиб выпирающей косточки, обводил каждое рёбрышко своими тонкими холодными пальцами. Наконец его руки опустились ниже. Будь это все тот же Азамат, похабник, мужлан и прочее, как его там звали те тети с синдромом недотраха, желающие избавиться от этого состояния в объятиях горячего Азамата Зенкаева, но получившие отказ, он бы шлепнул Данияра по его упругой заднице, улыбнувшись в поцелуй, но что-то не дало. Его руки потянулись к ремню. Он провёл руками по всей длине аксессуара, и его рука оказалась спереди. Обладатель нескончаемой коллекции шляп, очков и всякоразных шарфиков, подметив немалый бугорок в чужих штанах, расстегнул ремень этих самых штанов. Языки сплетались, кружились в ансамбле любви и страсти, словно под музыку. В голове каждого из присутствующих подыгрывала музыка, по правде говоря. Что-то нежное, но в то же время активное. Что-то, заставляющее голову чувствовать некую вибрацию в паху. А может, это была вовсе и не мнимая музыка. — ... сними... эти... ебанные... штаны... — Кулумшин был на грани. Произнеся это в сочные губы рэпера, он уже потихоньку переносил вес на ноги, чтобы встать и наконец снять эти треклятые штаны со всех, кто тут есть. Да, он знал, что его сейчас будут ебать в жопу. Жестко и цинично. И это наверняка будет болезненно, но сейчас именно это ему и надо. Ведь ему нужны его злосчастные «новые ощущения». Зенкаев игриво провёл по бедру Кулумшина. Он с ним играл. Опять же, жестко и цинично. Азамат знал, что друг уже на пределе, но все же давал ему шанс просто встать и уйти, у каждого он должен быть. Это затянулось слишком сильно, время предварительных ласок определенно прошло. Блондин, взяв брюнета на руки, отнёс на кровать, стоявшую буквально в метре-двух. Усадив своего маленького принца на лежбище, Зенкаев отстранился. Ему нужен был ещё один уверенный взгляд, говорящий: «Да, ты можешь выебать меня в жопу так, что я завтра не сяду», но он его не получил. Во взоре карих глаз читалось что угодно, но только не уверенность в происходящем. Там было и отчаяние, и страсть, и безумие, и надежда, и даже толика раскаяния, перемешанного с полнейшим непониманием ситуации, но никак не уверенность. Но все же тонкие пальчики тянулись к худой шее, зазывая рэпера обратно в свои объятия. Кулумшин все решил для себя, и Эйзи это понял. Считанные секунды на то чтобы расстегнуть пуговицу вместе с ширинкой, и Зенкаев возвращается к полуголому парню. В положении лёжа, юноша стягивал свои треклятые джинсы, тоже, кстати, загвазданные шоколадом. Зенкаев закрывает глаза перед тем самым «моментом самых сильных новых ощущений»... ...а открывает уже в совершенно другом месте. Мелодия залетала в уши, отдаваясь соответствующими колебаниями ушной перепонки. Сигнал распространялся по всему скелету, передавая эти колебания каждой косточке без исключения. Доходя до мозга, ритм распадается и собирается вновь, наконец донося волшебный звук, манящий своей красотой и нежностью. Первое словосочетание довольно ритмичной, но притом спокойной и тихой песни, которое рэпер уловил, было «сладкие стоны». Сплин-Новые люди. Своеобразная песня. Лучшего и притом столь цензурного описания полового акта мир ещё наверняка не видел. Была тряска, но тряска эта выходила не изнутри, а откуда-то снизу. «Машина», — подумал Азамат. Водительское место было занято Эйсом, а пассажирское пригревал Зака. Худощавая фигурка Бала в мешковатой одежде же была чуть левее, рядом с самим Азаматом. Алема нигде не было. Оставался лишь... да кому я вру, вопросов была уйма, куча и куча неизвестностей. А самое главное: то было воспоминание или лишь сон, мечта? Если второе, то рэпер был готов прямо сейчас зарезать себя самостоятельно, глотая слезы. Кулумшин, увидев напряжение друга, похлопал того по колену и посмотрел на него как-то... играючи. Неожиданно глаза певца закрылись, рот открылся, голова откинулась, а музыка в наушниках превратилась в столь красиво описываемые ранее там «сладкие стоны». Кричали от счастья, желая двигаться все быстрей и быстрей, и все эти временные запарки, рода падения популярности, улетучивались куда-то очень-очень далеко, в другую вселенную, заполненную наравне с этим ещё и разными отходами жизнедеятельности и процесса пищеварения. Нет, все же реальность тут и сейчас. Там где под Азаматом стонет его Данияр от экстаза, мнёт простыни, пинает несчастное одеяло и чуть не плачет от счастья, а кровать все ездит, словно на колесиках. В этот самый момент, лёжа под Зенкаевым, Бала понял, чего ему не хватало ещё. Ему не хватало новых поражений. Ему не хватало того, чтобы кто-то одерживал над ним победу. Это ему было нужно больше всего.

***

Веки томно поднимаются. Темно. Часов этак 7-8 вечера. Рядом ни души. Вся постель мокра, но уже холодна. Азамат один. — Все же пожалел.