Новые ощущения

Пробуждение — ...Ты уже проснулся? — донеслось откуда-то издалека, словно не из этой вселенной. Пронесло? Опасения почем зря обгладывали душу? Остался? — Дая? Нет, показалось. На бледной коже оставались ярко-алые отметины: возбуждающе жесткие прикосновения раздражали кожу до покраснения, накаляя обстановку до предела. Можно, это будет лишь сном? Устало бредёт в туалет: настроение ни к черту. Ватные ноги еле волочатся по паркету, преодолевая метр за метром в безмолвном шорохе. Солнце пропало вместе с закатом, но дело не в небесном светиле. Обычно признаки чрезмерной любви и страсти, а теперь клеймо уродца, испещряли шею словно чумные язвы. Желание убиться об это самое зеркало. Высшая нота когда-либо взятая голосом мальчишки стала вишенкой на торте наслаждения, сейчас же лишь отдающимся в памяти омутом чего-то не столь приятного. Поправка: приятного до дрожи, но невыносимо болезненного и не только физически. «Я твоя запредельная мечта, а ты мой балласт». Он бы никогда так не сказал, ведь так бывает только в кино. Данияр бы лишь жалостливо глянул, прошептав «прости», но ощущение такое, будто тот действительно плюнул это на прощание, натягивая штаны. Мы оба знали, чем это закончится, для тебя это ничего не значит, а меня это ранит похуже всякой стрелы. Ты лишь выжал все, что надо, и ушёл, оставив мое истощенное тело умирать в агониях.

***

Весь следующий день Азамат не выходил из квартиры. Ему было плевать на голод, на жажду, на нужду, на гостей, на Бедельхана, Дулата, Ашмака, Батыра, других знакомых. Единственным, на кого ему было не плевать был тот, кому было плевать на него. Столь идеальный и вновь недосягаемый Данияр заставлял рвать глотку, метаться из угла в угол, стирать ноги в кровь в редкие моменты псевдоуспокоения, когда дыхание перехватывало настолько, что очередной крик мог попросту задушить, поэтому Зенкаеву приходилось просто ходить, пытаясь выплеснуть ярость и отчаяние до самой последней капли. Он не слышал ни птиц-суицидентов, сегодня слишком часто бьющихся об окна, ни криков с улиц, ни плача за дверью. Жена продюсера мечется в истерике: слабонервная женщина не верит, что столь милый юноша мог совершить это. А вот Кулумшин верит, и от этого, наверное, кошки скребут на душе, но это не значит, что он бросится в его объятия. Это значит, что Данияр будет тихо стоять за дверью уже который час, изредка касаясь звонка, и поглаживая плачущую Асыл по спине. Вот бы его самого кто по спине погладил. Скоро уже как сутки назад брюнет покинул эту квартиру, но он все так же неустанно стоит у ее порога, теперь уже с полупустой упаковкой пива. За шесть непрекращающихся часов времяпрепровождения у этой двери он изучил каждую вмятину и каждую каплю шпаклевки на толстом листе железа. Он стоял здесь час. Стоял два. Пришли остальные. Стоял три, все ушли, четыре. На пятый час Батыр принёс ему раскладной походный стул, упаковку пива и плед, поняв, что тот явно не уйдёт. Заботливый друг ни о чем не спросил, украдкой глянув на пару засосов на худой шее и странный наклон бёдер при ходьбе. Мягкие губы касались его собственных так нежно, как не касались ничьи другие. Так вкусно, так влюблённо целовался Зенкаев, что, не кричи он сейчас за этой самой дверью от безысходности, Данияр бы прыгал от счастья. Соленые капельки стекали по щекам, никак не выпуская бездонный колодец боли. Пришёл Эйс. Ас своего дела, как когда-то сказал он сам, присел на корты рядом со страдающим Кулумшиным. Минут двадцать Ашмакын пытался вытащить парнишку из глубокого омута забытья, но все же не сумел. Затем пришёл Дулат. Сунув Данияру в рот сигарету, он закурил. «Помни, я тебе этого не давал»—молвил он, держа в руках зажигалку. Дым лишь улетал к потолку, собираясь под самой крышей. Безразмерные и слегка грубоватые ладони поглаживали оголённые бёдра, пока их обладатель отвлекал певца языком на самой мочке уха. Напряжение накаливалось до самого предела, когда девственной дырки касалось нечто твёрдое. Неожиданно для самого себя он встал. Отплюнув в сторону догоревший до фильтра бычок, Кулумшин сильно ударил по двери. Душераздирающий вопль разнесся по подъезду, ужасая прохожих на улице, случайно заставших этот отчаянный крик. Отчаявшийся человек идёт на отчаянные действия. Колошматя по двери, парень ронял слезы как те слова, что сам не слышал, что-то там про любовь, жизнь, суицид и полицию.

И она отворилась.

Безразмерная туша пала в руки Данияра, уткнувшись в бледную шею носом. Наконец ты открыл дверь своими кровавыми руками.

***

Девственно белый цвет никак не вязался с прошлой картиной. Куда делись руки, по локоть облитые кровью, куда делась тьма, пришедшая с осколками разбитой лампы, где те тёплые объятия, где тот манящий запах и привкус соленых слез? Все это пропало в мгновение ока, заменившись на просто белый. Это ад такой? — Проснулся, еблан? Азамат оглянулся. Точеные губы, идеальный нос, суровый взгляд карих глаз. Жив ещё. Фингал под глазом, небольшой пластырь на шее, куртка Зенкаева. — Не найдётся закурить, шкет? — А как иначе.