Новые ощущения

Что есть небо? Скопление газов, содержащихся в воздухе, в частности кислорода, при попадании на них лучей света дают голубой оттенок, не более. Весь наш мир построен на таких элементарных изъяснениях, что порой забываешь, что в реале известно тебе ровным счетом ничего. А Данияру же неизвестно, почему голубой цвет сгустков газов так шикарно сочетается с алым цветом крови. Капля за каплей красная жидкость сочилась из тонких порезов, а в груди что-то давило, призывая истерический смех. А ведь когда-то он был нормальным. Тогда он носил что-то помимо прогнившей от запекшейся на рукавах крови толстовки. Но потом он переспал, понял, что влюбился, пустил скупую мужскую слезу и принял практически бездыханное тело в свои объятия. «Так не бывает» — скажете вы, тогда какого хрена сейчас он полосует свою ладонь в чайное сито сраным канцелярским ножом, да так, чтобы побольнее? «Любви не бывает» — говорят некоторые. Совершенно верно, бывает сумасшествие, настигнувшее в свою очередь несчастного Кулумшина. Брюнет ненавидел курение. От отвратительного табачного дыма нежную натуру просто наизнанку выворачивало, именно поэтому каждый день он вытаскивал тонкую папиросу из побитой пачки, аккуратно помещал ту меж тонких губ, подносил дешевую зажигалку, которую потеряет минут через десять, к ее кончику и зажигал. Именно по этой самой причине он вдыхал ядовитый дым, держа в легких его чуть дольше, чем стоило бы, а затем неспешно выдыхал носом. Он потихоньку убивал себя, настолько медленно, насколько это только возможно, настолько больно, насколько это реально, ведь тот, другой, испытал боль куда страшнее этой. Минута за минутой его существование тянулось либо к своему логическому концу под кулаком иногда чересчур заботливого Батырхана, либо к заветному дню, отложенному в долгий ящик.

К сегодняшнему дню.

Ко дню, ознаменованному счастливой улыбкой, сменившей горькую мину полнейшего разочарования ещё утром. Ко дню, когда Данияр опять будет заботиться о своём внешнем виде. Ко дню рассвета любви и праздненства. Ко дню выпуска Азамат из психушки. При вокалисте они называют это «медицинским учреждением», «психиатрической больницей», «пристанищем душевнобольных» или как ещё более нелепо можно назвать психушку, но, когда его нет... . Сейчас не время думать о таком. Сейчас нужно радоваться, воображать себе прелестные встречи, уютные объятия, жаркие ночи, ведь он любит! Он жив и он любит того, кто сегодня вернётся к нему!.. — Данияр, я надеюсь, ты понимаешь, что многого от этой встречи... — Иди нахуй. — Но ведь... — На елдак, форменный такой. Я ссал на твоё мнение! Да, когда-то он действительно был другим. Яркая улыбка, устремлённая в побитую подушку, грела душу получше любого обогревателя: трезвон телефона оповестил юношу об успешном выпуске возлюбленного из лапищ богопротивного местечка, хотя давайте быть реалистами, даже если бы Бог существовал, психушки бы ебали его в последнюю очередь. Тик-так. Он ждёт звонка, сообщения, хоть какой-нибудь весточки. Тик-так. Улыбка потихоньку спадает с лица. — Мне кажется, ты помешан. — не тот, всего лишь Алем. — Ничего подобного. — А вот и да. — не отстаёт, подлец. — Тут нет и йоты правды. — Чуть на себя руки не наложил. — Пиздеж и провокации! — Тогда что это у тебя за шрам на шее? — Бип... бип... бип... За что Кулумшин обожал телефонные разговоры, так это за их краткость. Но вот вновь звонит телефон, кровь в венах вскипает, правая рука машинально хватается за шрам, проходящий в миллиметрах от сонной артерии, или хотя бы от того места, где, он думал, она находится, а левая берёт телефон, чтобы не дать возможности Маликову и подумать косо о его прекрасном настроении. Но нет, дождался. — Каково в обновлённом состоянии возвращаться в чистую обитель? Да, я там убрался! — заявил Данияр в своей обыкновенной манере, торопливо, гордо и лучезарно. Долго практиковался. Казалось, человек на другом конце трубки слегка опешил, но затем незнакомый голос сказал всего три слова. — Мне очень жаль. Похороны Зенкаева Азамата Байболатовича состоялись месяцем позже. Суицид Бог не любит, хотя кто его вообще спрашивает?