Шанс

В детстве у меня появилась привычка обнимать себя во сне. Это давало мне чувство защищенности, ощущение того, что я сама могу о себе позаботиться. Отец никогда не предлагал мне спать вместе по той простой причине, что искусство отнимало у него все время, иногда доводя его до обмороков, а матери у меня не было, ровно как и братьев и сестер. Меня могли защитить только собственные руки. Теперь же их отобрали… Предложив мне чью-то помощь взамен? Чью? Они были на несколько размеров больше, чем мои, из-за чего казалось, что я натянула на себя много бежевых перчаток. Будто я засунула в грудную клетку оперируемого руки по локоть и теперь не могла никак снять скользкие от крови перчатки. Пальцы были длинные тонкие крючковатые и коротко стриженные, про такие обычно говорят барабанные палочки. Прямо под ними на обеих руках протянулись небольшие шрамы, будто их владелец долго носил какие-то тяжелые сумки, у которых вместо ручек была тонкая веревка. Интересно от чего они? Я хотела провести по ним пальцами, чтобы лучше прочувствовать их природу, но остановилась. Являясь одним их людей, которым противны прикосновения посторонних, давным-давно уяснила, что тактильные ощущения, приносимые собственными конечностями, мой организм практически не замечает. Но что же почувствую я, когда чужими руками дотронусь до… чужого? Могу ли я счесть полученные чувства своими? Доверять им? Эти руки – твой шанс. Они – его продолжение, его закрытый ящик, ключ от которого ты уже знаешь, но никак не можешь решить, открыть тебе его или оставить пылиться. Они – твое доказательство, оправдание тому, что вы с ним разные, хотя и одной крови. Крови, в которой с рождения бурлит безумие. Она твоя по праву жизни и смерти. У меня первая отрицательная группа, которую можно переливать только таким же как я, а значит, что у незнакомца должна быть кровь с таким же резус фактором. Это значительно сократит мои поиски… После того, как я осознала масштаб той ямы, в которую меня скинули, тут же проверила дом и его окрестности на предмет моих картин, однако их нигде не оказалось. Предсказуемо, но не сделать этого я не могла, все-таки они – моя главная цель, терять которую, пусть и на время, не хотелось. Сам дом находился где-то на границе Линкольна и Кембриджа, в отдалении от населенных пунктов, если судить по информации, которую мне удалось изъять из компьютера. Судя по довольно-таки богатому интерьеру, высокому витому забору, расположенному почти в шестистах метрах от дома со всех сторон и тому, что надо мной была проведена операция, требующая безупречного мастерства и хорошего оборудования – это здание принадлежит кому-то обладающему достаточными средствами и возможностями для того, чтобы все это провернуть. Но зачем? Кто-то не хотел, чтобы я добралась до картин? Хочешь добиться своей цели - отыщи себя. По чьей-то воле я перестала принадлежать только себе, а у меня в руках оказалась чужая душа. И мне предлагают вернуть свое, что в свою очередь приведет и к возвращению картин. Моей цели. Видно, что хозяин потерянных конечностей много работал ими. Сухая, тонкая, но шершавая и грубая кожа, шрамы и недавно зажившие мелкие порезы, длинна его предплечья и кисти, которая превышает мою собственную и, наконец, нарушения в папиллярных узорах, показывающие, что аноним недавно обжегся, причем сильно, - все это признаки ручного труда. Но какого? Да и на простого трудягу кто-то с очевидно огромным влиянием, средствами и хирургическими навыками, скорее всего, весьма востребованными, не стал бы тратить время. Кто же он? Непростой человек? Каким я могу назвать его? Той, кому я отдаю свое восхищение, ибо тот, кто его достоин, живет теперь только в ней. Кого могли еще посветить мне? Ему? Тот, кто меня похитил явно знал моего отца, и то, чем он занимался, даже более того восхищался его работами. Возможно, видел их до того, как забрал мои картины. Я легла на кровать и подняла руки вверх, посмотрев на них сквозь солнечные лучи. Узоры предстали моему взору. Все в лучших традициях Риетли. Я могла немного согнуть пальцы и приподнять кисти, от которых пахло чем-то вроде формалина или другой медицинской жидкостью. Значит, перед тем как пересадить их мне, он еще проводил над ними какие-то манипуляции. О подобной операции я слышала пока лежала в больнице. Руки одной девушки сначала присоединили к ногам, которых тоже не было, а потом, когда под рукой стало находиться более профессиональное оборудование, ей пришили их на законные места. Но у моего похитителя было предостаточно времени и средств, чтобы сделать с моими руками еще что-нибудь. Например, нанести специальную татуировку. Как-то раз к нам все же заходил полицейский, но не для того, чтобы арестовать отца или попытаться это сделать, а просто для допроса. В округе орудовал маньяк, нужно было каждого оповестить, а к тем рядом с домами, которых видели подозрительных личностей, лично поспрашивать. Он напоминал мне шкаф, в который положили слишком много тряпья, из-за чего он теперь не может держать все в себе. Мистер Ладен почти насильно наполнил себя жаждой искоренить зло, с трудом храня это стремление рядом с врожденной верой в то, что все люди изначально рождаются хорошими, но сталкиваясь с жизненными проблемами, вынуждены свернуть на скользкую дорожку. Его густые усы топорщились, словно китовая щетина, но совсем не фильтровала мысли, из-за чего взгляд отца, направленный на инспектора, был еще более насмешливый, чем обычно, а речь - художественно неразборчивой. Он вышел в сад, так ничего толком и не узнав, и сел на скамейку. Потому что тот, кого он искал, был хорошим знакомым отца. Его поклонником. Так он говорил. Но то, что к нему, к Роберту Риетли, весьма, надо заметить, сомнительную в то время личность, так просто подошли и спросили о возможности его связей с преступным миром, даже не попытавшись проверить его расписание и личности друзей, не отправляя следить за ним, не поставив в его доме жучки, позабавило. Инспектор Ладен был предельно честен и желал изловить преступника, но не проявлял ни капли гибкости ума или желании усомниться в чужих словах, поэтому и сидел на лавочке, разочарованно пересматривая собственные записи. И так бы и сидел, пока я не напомнила ему, что он на скамейке был не один: - У вас проблемы мистер? Он вздрогнул, вскочил со своего места и уставился на меня, отведя руку немного за спину, будто у него там пистолет: - У вас проблемы, мистер, - уже утвердительно произнесла я, надевая себе на голову венок из незабудок, который сплела только что. После моих слов он хлопнул себя по лбу и неловко рассмеялся, заново присаживаясь рядом со мной: - Прости-прости, малышка, не заметил тебя! Ты что-то спрашивала у меня? - Вы уже ответили на мой вопрос, мистер. Плохой из вас детектив, - в ответ на мои слова тот только криво, но смущенно улыбнулся, почесывая затылок. - Ты… ты слышала наш разговор? – вдруг его лицо обрело обеспокоенное выражение, а голос поднялся на несколько тонов, когда я кивнула, - Ты главное не беспокойся! Твой папа вовсе не плохой человек! Видишь, он сказал, что не видел преступника! – Ладен горда продемонстрировал мне исписанный блокнотный лист, - Вот увидишь, я… мы обязательно поймаем преступника! – добавил он, запнувшись. Неуверенный в себе. Наивный. Доверчивый. Глупый. У вас проблемы, мистер детектив. - А кого вы ищете? - Боюсь, я не могу ответить тебе. Прости, малышка, - ответил он, убирая свой блокнот в карман серого пиджака. - Может, хотя бы предупредите меня об опасности, мистер? Наш дом совсем близок к лесу, и если я решу прогуляться, то это может закончиться плачевно. Однажды, - настояла я, почти безразлично глядя на его усы. Я никогда не видела “приятеля” отца, он сам мне мягко, но настойчиво рекомендовал не встречаться с ним никогда. Но он мог сам увидеть меня. Когда “приятель” приезжал к нам, а это могло быть совершенно спонтанно, то они с отцом всегда сидели на пятом этаже в самой северной комнате, откуда лучше всего виден сад. Сад, в котором я часто бываю, предоставленная сама себе. На самом деле отец просил меня не появляться на открытых местах во время прибытия гостей, но, будучи ужасно любопытной малолеткой, я, конечно же, нарушала запрет отца, который, судя по тому, что иногда он и вовсе запирал меня, был очень важен. Но мою вездесущесть было не остановить, поэтому я и заинтересовалась тогда личностью “знакомого”. Отец, когда говорил о нем, был почти серьезен. Он был почти серьезен, когда его приятель каждый раз громко хлопал дверью и в гневе уезжал. В тот раз, услышав его тяжелые шаги, я спряталась в первой попавшейся комнате и услышала его сердцебиение, похожее на быка, которому воткнули в шею обе шпаги, но еще заставляют бегать за красной тряпкой. Он одновременно и был от чего-то в бешенстве и не мог не приходить сюда, что бы поговорить с отцом, которого уважал. Это было почти пугающе, куда яростнее, чем крики людей, умиравших в подвале, который отыскали только с моей подсказки. Тогда он стремительно прошел мимо и уехал на своей машине. Я запомнила ее цвет. Он был таким… серебристым, как первый снег. А еще у него там играло что-то наподобие музыкальной шкатулки. Или это было радио? Там-там, там там-там там там, там-тадам там тааааам. На последней ноте чуть-чуть заедало и, кажется, парочка была пропущена. Но, тем не менее, она засела у меня в голове надолго. - Конечно-конечно, не бойся, малышка, и не гуляй одна! – вынул он из своего чемодана распечатанный набросок, прикрепленный степлером к листу с информацией, - Вот, смотри, это такой… как бы портрет, который составили по описаниям нескольких людей, которые… ну, смогли дать его. - Спасибо, - ответила я и взяла протянутые мне листы. Видимо, инспектор решил, что я еще не умею читать, поэтому и спокойно отдал информацию. Да и вряд ли она такой уж была конфиденциальной, если ее доверили этому простофиле. В первую очередь я пробежалась взглядом по основным заметкам, вычленяя полезную информацию: - В прессе ему не дали никакого прозвища, но иногда кратко называли “Душителем”, из-за типа ранений, которые он наносил жертвам, - Пятнадцать человек были задушены чем-то тонким, вроде лески, и у всех находили шрамы хирургического происхождения и следы от уколов, поэтому полиция предположила, что все его жертвы были наркоманами, что было вскоре подтверждено, или задолжали мафии, которая вернула долг органами, которые в некоторых случаях пропадали, - Все убитые были обнаружены в малопосещаемых переулках с очень плохой репутацией, небрежно брошенными. Разумно предположив, что в убийствах принимала участие группа людей, включая мафию и какого-то хорошего хирурга со связями, полиция стала проверять местные группировки, но поиски не увенчались успехом, - Последний месяц “Душитель” пустился в небольшой разнос, из-за чего появились свидетели и даже выжившие, которые и дали примерный портрет преступника. Причина изменения поведения неизвестна. - У маньяка высокие скулы, маленький нос, широкий лоб, темные короткие волосы и… все. Остальное осталось за ширмой черного цвета. Он был тем, кого сначала считали “Художником”, который изменил себе, став куда изворотливей. Его поймали незадолго до того, как за отца взялся L… в смысле он сам сдался властям, а потом зарезал себя в камере осколком зеркала, которое разбил. Я уверена, что это было подставное лицо. Теперь на все сто процентов, как сказал бы Мистер Мировой Детектив. Он уже, скорее всего, умер. Но не в камере. - Ты закончила, малышка? - Да, благодарю, мистер, - протянула я ему обратно листы. Мистер Ладен убрал их и по-шутовски отдал мне честь, широко улыбнувшись: - Не бойся, малышка, справедливость обязательно восторжествует, и все преступники будут…пойманы, - он протянул руку к моей голове для того, что бы потрепать, но, поняв, что на ней уже есть венок, просто похлопал по моей коленке. Вдруг я поняла, что этот жест у него был каким-то обыденным и одновременно безумно добрым. У него наверняка были дети. Неуверенный в себе. Наивный. Доверчивый. Глупый. У него были дети. У него будут проблемы, если он не поменяет мировоззрение. Мне его жаль. - Вы думаете, что мир делится на преступников и мирных граждан? Он остановился и растерянно посмотрел на меня, слишком серьезно для своего возраста, глянувшую на него, и ненадолго задумался: - Я считаю, что все люди достойны второго шанса и,… Пока они идут по пути заблуждения, то их надо… отделить от мирных людей. Их нужно заново научить жизни, - твердо завершил он, не отрывая от меня взгляда. Когда-нибудь за такие слова он получит сполна. - Запомните, мистер. Люди не делятся на плохих и хороших. Они делятся на живых и мертвых. Это знание однажды поможет сделать вам верный выбор. Не забудьте. Больше я его не видела. Любопытно, как он сейчас? Последовал ли он моему совету? Уверенный в том, что надо давно забыть. Наивный до глубокой приверженности теории сейзенсетсу. Слишком доверчивый для полицейского с усами и ростом метр восемьдесят. И такой глууууупый… Может, вспоминая его слова, я и обрела веру в то, что мое равнодушие хотя бы раз простительно? Возможно, но мне никогда не стать даже на один процент похожей на Ладена. Потому что он уже похож на меня. По-своему. Он тоже равнодушен к окружающим. Полностью доверять кому-то можно только после очень долгого знакомства, в обратной ситуации, такое обращение означает не то, что вы никогда не усомняетесь в словах чужих, даже едва ли знакомых вам персон, а то, что вам в глубине души плевать на них. Сомневаться, искать правду, ответ не равнозначно недоверчивости и подозрительности. Иногда здоровый скептицизм и нужная всем осмотрительности. Если бы я в те дни была более восприимчивой к окружающим, то… могла бы сейчас располагать куда более обширной информацией. Если бы тогда я обратилась к нему. Если бы я стала беспокоиться чуть раньше. Если бы определилась со своими намерениями, а не плыла по течению. А из-за чего ты вообще решила сбежать от него? Во время переживания человеком страха, в его крови вырабатывается гормон кортизол и повышается кровяное давление, что и помогло краски проявиться. Сначала я подумала, что узоры, которые я увидела на свету, это “обратная татуировка”, которая обычно выбивается на внутренней стороне кожного покрова, но это потребовало бы куда большего количества шрамов. К тому же не зря мне запах показался знакомым. Кажется, это одна из разработок отца, которая спустя несколько дней после нанесения полностью всасывается через поры под эпидермис, прячась за его слоями, тем самым делая рисунок тайным. Он проявляется только при выделении адреналина, кортизола или иного гормона, который сопровождает яркие эмоции, и, если долго не ждать, то в это время краску можно легко смыть. В противном случае, у кого-то появится своеобразная татуировка. А так как данный эффект одноразовый, то не нужно беспокоиться по поводу того, что у вас будет проявляться какие-то знаки на теле, когда вам страшно. Если судить по календарю в компьютере, то с тех пор, как меня похитили, прошло две недели, что означает, что я пропустила второй аукцион, и то, что татуировку теперь точно не смыть. Если только руки отрезать. Что и случилось с бедным убийцей. Утверждая, что тем, у кого отобрали конечности, был “Душитель”, воспоминания о котором меня беспокоили только что, я опираюсь только на собственные инстинкты. Но не впервые в жизни меня только это и спасает. Иногда только она дает толчок последующим открытиям. Как сейчас, например. По уже моим рукам расползлись множественные мелкие черточки, разбросанные в деланном хаосе. Это была стереограмма – рисунок, заключающий в себе оптическую иллюзию, при просмотре на которую особым образом, например, скосив глаза, можно увидеть трехмерный рисунок. Так я думала, безмерно довольная тем, что быстро отгадаю загадку, но вскоре потерпела крах, поняв, что рисунок местами прерывается, из-за чего невозможно прочесть его. Вся тайна в человеке. Все направлено на него. Искать загадку и отгадку на нее нужно в нем самом. Да, я была плохой девочкой, я часто не слушалась отца и убегала в сад. Особенно любила я вырываться вечером и играть около садовых фонарей, занимая себя теневым театром. А фонари и движущиеся в них тени, как ни что иное привлекает внимание. - Мистер Болд, а куда бы вы хотели отправиться?- спросил садовый гном Клаус у головы из моих рук. Это было имя и набор каких-то цифр, которые мне никак не удавалось четко рассмотреть. - Конечно же, в Германию, мистер Клаус. Думаю, именно там мне удастся найти то, чего мне так не хватает. Ich brauche eine Perücke. Франц Хогенберг. 1572. Мне знакомо это имя. - А может сразу в Турцию? Насколько я помню, он был картографом, и одна из его работ должна была быть представлена на аукционе, который я пропустила. Может тот, кто меня похитил, таким образом дал на себя наводку? - Не хочу тешить себя напрасными мечтами и образами желаемого, мистер Клаус. Нет, это вряд ли. Если бы он хотел так просто поговорить или связаться со мной, то был бы сейчас здесь, дожидаясь, пока я проснусь. Не все так просто. *** Скорее всего, похититель не желает мне смерти. По крайней мере такой легкой, как отравление. Поэтому, с трудом беря уже приготовленные мне сэндвичи, я, наконец, поняла, что жутко голодна. Проверив свое тело на предмет каких-либо иных шрамов или следов уколов, я пришла к выводу, что, похоже, приобретение у меня только одно. В смысле одна пара. В этом плане, уже морально подготовившись к тому, что мои собственные руки могли уже давно сжечь, постепенно привыкала к новым. Полосы на них, показывающие принадлежность к стезе душителей, которые я вначале приняла за “трудовые” шрамы, послужили доказательством того, что я начала копать в правильном направлении. Тот, кого я собираюсь найти, - высококлассный хирург со связями в преступном мире и, судя по дорогой черной обуви, которую мне удалось разглядеть, когда меня оглушили, был в списке гостей на частном подпольном аукционе. Он близко знаком с моим отцом, почитает его, но в тоже время и недоволен чем-то в нем, возможно, его каким-то поступком. Судя по характеру его деятельности и по отточенности навыков, которая свидетельствует о постоянной практике, - скорее всего, они были знакомы еще раньше, когда отец учился на медицинском факультете, что автоматически дезориентирует меня в плане его мотивов по отношению ко мне. Максимум, что я могу надумать, так это месть отцу, которую он перенес на меня, но… Мне не вериться в такой простой сценарий, когда меня уже втравили в смертельную безумную игру. Но в то же время, я не могла отделаться от театральности всей этой постановки. Будто кто-то опять корчит из себя законченного социопата. Той, кому я отдаю свое восхищение, ибо тот, кто его достоин, живет теперь только в ней. Эта фраза меня настораживает. Если он таким образом отдает дань отцу, то зачем он забрал мои руки? Кровь отца? Может на какие-то опыты? Процентов на восемьдесят, я уверена, что “Душитель” – это какой-нибудь умелый убийца, которого мафия попросила присмотреть за моим похитителем, которому для чего-то были необходимы образцы человеческих тканей и органы. А наркотики подбросили, наверно, они же, чтобы отвести подозрения. Той, чью суть не разбавит ни одна кровь. Мой отец – убийца. Его кровь передалась мне, но я изо всех сил пытаюсь доказать, что хотя против генетики и не попрешь, но я не он. Пусть я и не чиста. Руки, что пришили мне, принадлежат убийце. На них кровь тех, чьи смерти старались приписать отцу. Поклонники не должны так себя вести, это не культурно. Он тоже перешел черту, за что и поплатится. После того, как я верну картины, конечно. Время докажет это. Пусть будет так. У него есть многие преимущества предо мною. Оно не будет ждать, но и я не собираюсь. “Тебя ждет самая крупная в твоей жизни мясорубка. Готовься”. Мне, оказывается, очень многое не договорили.