Шанс

Передо мной раскинулось море из человеческих голов. В подземном амфитеатре каждое место было занято, воздух давно был сплетен из изысканных духов, приглушенного гомона приглашенных на аукцион богачей, их бьющихся в ожидании удачной сделки сердец. После непродолжительного фуршета, в ходе которого можно было прогуляться по коридорам, вдоль которых были выставлены не слишком дорогие лоты, спрятанные в стеклянных колпаках, всех пригласили в главный зал. - Добро пожаловать на мой аукцион. Я, Джеймс Окторт, рад видеть всех вас здесь. Надеюсь, что этот вечер станет удачным для вас или ознаменует начало чьей-то коллекции, - раздался голос хозяина вечера, усиленный микрофоном, который он потом уступил своему конферансье. Самовольно жизнь ставят на кон лишь трусы и очень большие глупцы. Хотя бы потому, что есть такие вещи как чувства, близость, доверие, воспоминания, без которых мы не сможем представить свое существование, даже если оно все еще принадлежит нам. Нет. Из-за того, что она не может полностью принадлежать только нам. Даже самые эгоцентричные люди вроде тебя, словно клубок жесткой пряжи того странного цвета, который не подошел бы никому более. Представь ярмарку, на которую сошлось множество народу. Там, среди других клубков ниток, из которых потом сошьют удобные другим вещи, там и останетесь лежать, пока не начнется буря. Все, кого купили, в безопасности. Все, кто решил продать себя даже бесплатно, тоже. Но ты осталась лежать там. Жесткая, колючая, не пойми какого цвета пряжа. Простой клубок ниток. Уже грязных, мокрых через пару минут. Потом таких как ты сносит дождливый ветер и несет к обрыву. Никому не хочется исчезать в бездне, поэтому вы стараетесь ухватиться за что-нибудь. Вы цепляетесь за камни, осколки других вещей с ярмарки, которые не выдержали и разбились, растения, друг за дружку. Ваш уникальный цвет превратился в серый. Ваши жесткие нитки размякли и обессилели от дождя. Вы никогда не сможете остановиться, вы это поняли, но в упрямой надежде, все продолжаете хвататься за мусор, который впутывается в самую вашу сердцевину, где вы еще сухи и цветны, и делает вас по чуть-чуть тяжелее, помогает противостоять ветру, который даже не знает о вашей борьбе. Вы так ненавидите последнего, так хотите, что бы он исчез, остановился, задаетесь вопросами, почему он так вас ненавидит, почему именно с вами такое случается, в чем вы провинились. Но ветер, природа, жизнь, она даже и не подозревает о самом вашем существовании, она просто идет своим чередом. Но вот вы уже у самого края. Вы промокли насквозь. Вы насквозь в этой грязной воде, которая гнала вас сюда, к обрыву. Чем ближе к нему, тем судорожнее вы хватаетесь за все подряд, вы думаете “мне нужно схватиться хоть за что-нибудь, мне нужно привязать себя к чему-нибудь, к любому мусору, иначе я исчезну из этого мира”. Чем ближе к краю, тем менее разборчивыми вы становитесь. Превращаетесь в просто грязную кучу мусора, которая, если не сгинет сама, будет лежать и гнить, пока ее кто-нибудь сам не столкнет. Сама она уже не сможет спрыгнуть, слишком много мусора привязала к себе, слишком тяжелая. Или она просто сгниет и станет единой с миром, который она выбрала. Мусор всегда останется мусором, даже если его много. До самого края, как бы абсурдно это ни звучало, доходят немногие. Кто-то, решив, что хватит с него страданий, просто прыгает вниз. Кто-то грузной кучей сваливается туда. А кто-то просто подпрыгивает. Кто-то все это время смотрел на небо и нашел там листок бумаги. Кто-то подпрыгнул и позволил ветру распрямить себя в длинную нить. Кого-то подхватил ветер и помог зацепиться за простой чистый лист бумаги. Кто-то стал кучей мусора на земле, а кто-то превратился в воздушного змея и полетел. Но грязь, в которой вы извалялись, которой пропитались до ниточки, крепко присохнет к вам на ветру. Она может потянуть вас вниз, если усердно пытаться стряхнуть ее. Или семена, что были в земле, и могли бы прорасти в вас, дав цветы, могут приманить ворон. Все, даже сама свобода, может стать рычагом давления на вас. Самовольно ставя на кон свою жизнь, вы даже не представляете, на что идете. Сама возможность жить бесценна. Она дает нам возможность быть. Чувствовать. Осознавать себя, какими бы мы ни были. Терпеть. Видеть. Ощущать. Вот, что мы ставим, когда решаем распрощаться с жизнью по-настоящему. Трусы думают, что за проигрышем стоит смерть, которая унесет их в Ад, но на самом деле, они просто завещают свою волю победителю. Привязывая себя к другим, мы можем и других привязать к себе, что делает нас частично ответственными и за них тоже. Делает нас властными за их чувства. Именно то, что мы можем поставить на кон полностью осознанно, определяет то, что нам по-настоящему ценно. Цель или цена? Что важнее для тебя? Рискнешь ли ты не только своей судьбой, но и твоих близких? Есть ли у тебя такие? А хотела бы? На сцену вышел высокий темноволосый мужчина в черном костюме и маске ворона. Грянули аккуратные аплодисменты. Аукцион начался. - Итак, дамы и господа! Наш первый лот – легендарная скрипка, на которой играл сам Никколо Паганини! Эта уникальная вещь вышла из-под руки итальянского мастера Гварнери дель Джезу в 1742 году и до этого дня не были никаких подтверждений, что она и вправду существует, но на этом вечере вы получаете возможность получить ее! По залу прокатилась волна восторженных вздохов, когда я подошла к мистеру Ворону, бережно неся в руках скрипку, на которую устремили взгляды две сотни человек. Невысокие каблуки приглушенно стучали, с каждым новым шагом которых, шум понемногу стихал, перерастая в предвкушающую тишину. На мне было короткое белое платье, украшенное перьями в тон и маска филина, которую я одела, чтобы кое-кто потом оценил мою издевку. Когда я села на выделенное мне кресло, складки обрисовали очень хрупкую фигуру, заставляя усомниться в моем дееспособном возрасте, но конферансье тут же пояснил: - Встречайте легендарную скрипку и юную, но весьма талантливую исполнительницу – Анну Блант, нашу маленькую ночную птичку! – я поудобнее перехватила смычок и приготовилась начать играть по сигналу, - Сама эта скрипка будет отдана тому покупателю, который приобретет у нас не менее трех любых лотов, а посему будет продаваться по сниженной цене и в самом конце аукциона! А теперь давайте начнем, наслаждаясь изысканной музыкой! Хочешь рисковать жизнью – убедись, что по тебе не будет никто скучать. Жизни хороших людей не принадлежат только им. Никогда не бойся рисковать, когда нет иного выхода, но никогда и не исключай возможности, что ты позорно продуешь. Такова жизнь. Давайте-ка начнем с венецианского карнавала. На данный момент почти все мои вещи находятся в камере хранения, ключ от которой я храню лично. Возможно, кто-то сказал бы, что гораздо надежнее было бы спрятать их где-то в укромном месте, а потом, когда я получу картины, забрать их, так как, скорее всего, мне будет трудно забрать их, если что-то пойдет не по плану, но это не так. Если я не смогла предугадать дальнейшие события, то все самое основное у меня с собой, а остальное лучше оставить в месте, в которое людям Окторта будет закрыт вход. Даже если тут не всех их пересажают, то полиция будет внимательно следить за его знакомыми или просто за теми, с кем он контактировал. Джеймс не хило так надоел властям, раз они решили начать облаву. Когда я только и прислала им доказательства, что Окторт нелегально приобретал произведения искусства, которые удалось довольно легко достать с учетом того, что я продала ему эту скрипку за полцены вместе с документами, записанными не на имя отца, конечно же, подтверждающими ее подлинность, и попросила лишь позволить мне присутствовать на аукционе. Миллионер, являющийся одновременно и предпринимателем, допустил очень распространенную ошибку в наши дни – повелся на мое детское личико. Даже несмотря на то, что он задался вопросом, откуда я знаю, что он занимается нелегальным бизнесом, получив на него лишь устный ответ, не подтвержденный ничем более, и поставил меня сюда, чтобы одновременно я и была на виду и приносила пользу, все равно недооценил меня. Будь готова поставить что-то действительно важное для тебя на кон. Даже у гордых свободных людей есть такое. Судя по моим внутренним часам, уже пора переходить к двадцать четвертому капризу, который и станет фоновой музыкой для хаоса, начавшего твориться в зале. В шесть верхних дверей ворвались несколько нарядов полиции, ограждая все выходы, в которые после небольшой заминки ломанулась богатая публика, поднялся колоссальный шум, который перебивала только моя игра. Партия была еще не закончена. Филин не певчая птица, но опять решила задать настроение публике. Негоже бросать это дело, коли взялась за него. Быстро вытащив из одного из тайных карманов плеер и кабель, подбежала к колонкам, спрятанным за большой театральной шторой, и включила нужную композицию, надеясь скрыться тут от полиции. Каждый из персонала был уверен, что за кулисами не было никакого выхода, поэтому народ, находящийся там, побежал вперед в тщетной надежде выбраться, но я-то раздобыла чертежи этого подземного комплекса и знала больше. Он был расположен прямо под домом Окторта, и, если верить источникам, был раньше полноценным зданием театра, но из-за проседания почвы, провалился в старое сплетение нескольких веток неработающего метро. Тогда это была громкая история, погибло несколько сотен человек, но вскоре про нее забыли. Имея очень, видимо, крепкую конструкцию, здание лишь немного разрушилось, однако лет так десять назад было обнаружено Джеймсом, который решил воспользоваться шансом и отремонтировал помещение, превратив его в еще один источник дохода. Однако он, скорее всего, недоглядел, а поэтому не заметил, что замуровал несколько дополнительных выходов, представляющих собой заброшенные туннели метро. Один из них я и собираюсь использовать. Раздались первые выстрелы, началась настоящая мясорубка и мешанина, упали несколько трупов, кто-то просто свалился в обморок. Верх противоположной стены взорвался в нескольких местах пулями. Такое впечатление, что он вообще никуда не целятся. Вот и отлично, сейчас никто и не придаст особого значения тому, что так удачно сначала разбилась пара прожекторов, дав мне возможность, наконец, стянуть с себя неудобное платье, оставив черную футболку и шорты, а потом и сам занавес упал, скрывая меня от посторонних глаз. Как удачно, надеюсь, это сочтут совпадением. Я в легкой спешке прошла вглубь кулис, продвигаясь к хранилищу, где лежали нужные мне картины и оставленный мною рюкзак. “Улыбающаяся женщина с ирисом”, “Тишина океана”, “Мужчина на лодке”, “На высоте”, “Леди” – они все здесь. Я ощутила знакомый запах, который какое-то время преследовал меня всюду, положила пальцы на неуловимо теплую поверхность, провела ими по лицам тех, кто так счастливо смотрел на меня… И через секунду упала на колени, поверженная помехами, которые заполонили мою голову, не защищенную помехами. Они. Шершавые, корябующие сам мозг изнутри, отвратительно напоминающие его голос, который я ненавидела всеми фибрами души, но не могла, ни заставить его заткнуться, ни заткнуть уши, мне не было это по силам. И что же ты будешь делать теперь, gadis kecil? От мощного удара сзади, сознание быстро убежало на затворки разума, оставив мне лишь безвольные попытки разглядеть что-то вокруг, так как услышать что-то кроме помех не удавалось. Все произошло настолько быстро, что я даже не успела начать корить себя за недальновидность, которая позволила кому-то нарушить мои планы. Предпринимая попытки все же не потерять возможность хоть как-то разглядеть противника, мотивов которого я даже не знала, но кроме черных ботинок и явно мужских ног перед отправкой в объятья Морфея, ничего не было видно. Я была так близка. Я проиграла… или нет? Что я поставила на кон и что проиграла? *** Я видела его с самого рождения. Он был отвратителен мне, но я была вынуждена терпеть его компанию, так как никуда не могла деться. Что-то вроде родственника отца, который приехал к нам погостить, но задержался. Невероятно огромный для малышки трех лет, одновременно тонкий, как ель у нас в саду и объемный, как рисунки отца, он не пугал меня, но всенепременно заставлял следить за каждым своим движением, в которых я надеялась увидеть что-то хотя бы отдаленно напоминающее угрозу или ее предпосылку. Я принимала его присутствие как что-то само собой разумеющееся, как что-то, помогающее мне понять, что даже в стенах собственного дома может таиться зло. Смерть – обычное дело, поняла я, глядя как бог смерти ходит по потолку моей детской спальни, бормоча что-то. Занятие отца только подтвердило мою теорию. Я никогда не боялась трупов или крови, я знала, что сама состою из всей этой мерзости. Он смотрел на меня тремя пустыми глазницами, наполовину спрятанными в сломанной рогатой маске, которая переходила в шляпу с колокольчиками, напоминающую шутовскую, и заставлял не отрывать от него взгляд. Иногда наши игры в гляделки затягивались на несколько часов. Может, он и искал что-то в моих глазах, но что пыталась отыскать в его пустоте я? Еще у него был широкий черный воротник, расшитый белыми нитками, и бесформенный балахон, из которого иногда появлялись длинные когтистые руки и босые ноги с когтями. На каждом его черном ногте был крошечный колокольчик, но я никогда толком не слышала их звона, его перебивал отвратительный хриплый голос с индонезийским акцентом, не раз заставивший меня пытаться заткнуть уши и убежать. Но схема, не хочешь, не слушай, не срабатывала. Никогда. - Ну, и что ты будешь делать теперь, gadis kecil? Он редко говорил со мной, но часто называл меня “маленькой девочкой”. Бадут, этот шут, ставил меня в тупик, заставляя… забудь. Просто исчезни, наконец. *** Я задыхалась. От чего-то, чуть не проглотив собственный язык, который закупорил бы мне дыхательные пути, мне отчаянно не хватало воздуха. Быстро вскочив, я схватилась за горло, но быстро поняла, что что-то со мной не так. Мое тело плохо слушалось меня, будто очень долго не двигалось, что быстро заставило меня упасть на постель и напрячься. Пока я еще была занята собственным телом, совсем расслабилась, даже не оглядевшись по сторонам. Меня же… похитили, вроде бы? Но я была одна. Лежала на чей-то кровати в каком-то, явно, очень большом доме. Рядом на полу заметила свои вещи, которые должны были быть в камере хранения, спокойно покоящиеся в полном составе. Большой рюкзак и чемоданчик. На мне не было наушником, что позволило мне сделать вывод о том, что поблизости никого нет. Из окна виднелась макушка дерева, значит, я этаже на третьем, но в доме все равно никого нет? Что за черт? Меня просто вырубили, притащили в какой-то дом, чтобы бросить там? Или меня оставили, ненадолго отлучившись, надеясь на то, что мое изможденное состояние не позволит мне очнуться раньше? Бред. В таком большом доме должны быть как минимум пара горничных, которые будут следить за порядком, да и не стал бы кто-то заходить так далеко, пробираться сквозь полицию на подпольный аукцион, чтобы не подумать о том, что такая досадная неосторожность может помочь мне сбежать. Скорее, на это кто-то рассчитывал. Я окинула взглядом комнату, ища камеры или что-то подозрительное, но ничего кроме деревянной мебели, пары ваз с цветами и красных ковров не нашла. Попробовав откинуть одеяло и встать, я, наконец, поняла, что было не так. Меня не слушалась левая рука. Почему? Потому что она была не моей. На колени упала бумажка. “Вся тайна в человеке. Все направлено на него. Искать загадку и отгадку на нее нужно в нем самом. Хочешь добиться своей цели - отыщи себя. Хочешь найти ответ – найти загадку. Той, кому я отдаю свое восхищение, ибо тот, кто его достоин, живет теперь только в ней. Той, чью суть не разбавит ни одна кровь. Время докажет это ”. Она почти не слушалась, беспрестанно дрожала, отказывалась подчиняться. Она была гораздо больше моей, еще белее, еще более жалкая, но крепкая. Она показала мне узор и вен, которые соединили с моими и прямой чистый шрам, проходящий на сгибе локтя. Нет. Это не узор. Он не естественного происхождения. Это что-то написано на внутренней стороне кожи. Это была загадка внутри меня, которую я была обязана отгадать. Ну, и что ты будешь делать теперь? Играть. Партия еще не закончена, пусть я и перестала задавать тон сама. Я еще не проиграла.