Ученик палача

      Казалось, что Михаэлис и Стефанус намеренно подвергали его тело испытаниям: права на отдых у него не было. Как только работа заканчивалась у Стефануса, за Джанно брался Михаэлис, который заставлял его растягивать мышцы, чтобы приобрести гибкость в теле не хуже, чем у уличного фигляра. На протяжении всей недели перед Пасхой юноша наполнял силой руки, ползая по камням камер, таская за собой горшки. Он уже знал, что в одной из комнат сидят женщины, одну из которых он узнал — ту, самую, в дверь которой они постучались холодной ночью, она была осуждена за помощь еретикам. Еще одна обвинялась в убийстве нерожденного ребенка в чреве матери, а третья — просто обладала вздорным нравом, постоянно ссорилась и бранилась с соседями. Только детоубийца была осуждена на то, чтобы сидеть прикованной неподвижно к стене, на тело же той, что скрывала еретиков были наложены ручные и ножные кандалы, но она могла свободно передвигаться.       С женщинами было легко, несмотря на их собственное тяжелое положение, они принялись сочувствовать и помогать Джанно. Если рядом не было Стефануса, то женщины сами справлялись с чистотой в своей камере: мыли ту, что прикована, меняли солому под ней, стирали камизу, Джанно оставалось только сидеть у двери с опущенными глазами и прислушиваться к шагам в коридоре, не идет ли помощник палача.       Сложнее было с двумя ворами и убийцей: они содержались в шейных колодках и в ножных кандалах, да еще были прикованы к стенам, поэтому Джанно приходилось их кормить и убирать, а они в отместку за свою незавидную участь или просто ради забавы, могли ударить его концом колодки или пихнуть ногой.       Но хуже всего было обнаружить в одной из камер тех, кого когда-то знал, но не иметь возможности с ними поговорить. Жан-Мари Кристоф был очень плох, и болезнь его выражалась в апатии и полной отрешенности от мира — он постоянно лежал, отвернувшись к стене, уставившись в одну точку. Дамьен де Совиньи в первый же день сразу его узнал, но Джанно скосил глаза на Стефануса, стоявшего в дверях, и разговора не получилось. Когда же в следующий раз, спустя четыре дня, у них было не так много времени на общение. Джанно жестом показал на горло и издал шипящий звук, показав, что не может говорить, потом коснулся ладонью лба и замотал головой.       — Тебе отрезали язык? — удивился Дамьен, но увидев отчаянный жест Джанно, схватившегося за горло, догадался. — Голос потерял. А что с головой? Ничего не помнишь? — юноша закивал. — А меня помнишь?       Дамьену де Совиньи перебили обе ноги, вывернули руки, и никто не лечил его ран, поэтому бывший воин тоже перебирался ползком по своей камере.       — О тебе кто-то заботится? — опять утвердительный ответ. — Это хорошо, потому что может быть тебе повезет, и тебя не осудят.       Джанно только удалось ответить ему одними губами «Я — мёртв!», как Стефанус начал отпирать дверь и ругать за то, что юноша не торопится.       Всю Страстную неделю Михаэлис никак не проявлял своей заинтересованности в юноше для удовлетворения собственной похоти, только заставлял растягивать тело и привыкать к постоянной боли, а Джанно все глубже уходил в себя, отстраняясь и закрываясь от внешнего мира.       В пятницу, в середине дня Джанно самостоятельно перевалил через порог тюремного здания, чтобы пересечь узкую улицу и получить свою миску с похлебкой в таверне.       — Иисус страдал жестоко и безвинно, подумаем же, братия, о страстях его… — услышал он звучный голос проповедующего на площади и душа его потянулась туда. — Почему мы скорбим о смерти Его? — на площади толпилось много народа, и юноше не было видно того, кто говорит, но было прекрасно слышно.       — Иисус любил полевые цветы и овечьи стада, любил вино и еду, любил Своих друзей и Свою мать. Он был прекрасен телом и душой. Он любил жизнь, любил жить и пылал любовью к каждому живому существу. Но суд Пилата обрек его на страдания: Его, безвинного, били плетьми, издевались над Ним, плевали, одели терновый венец и багряницу, насмехались, говоря: «Радуйся, Царь Иудейский!», а Он — смиренный сносил все эти поругания. Тело Его, прекрасное, страдало, но душа пребывала в молитве Отцу за мучителей…       Джанно слушал проповедь, горло его сжималось и слезы текли из глаз, из жалости к поругаемому Христу и будто на себе чувствовал каждый удар палачей, вздрагивал всем телом, когда бич касался спины и ребер, раздирая, оставляя на коже кровавые следы.       — И, неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа… Был час третий, и распяли Его…       Джанно посмотрел на свои загрубевшие от работы руки, но хранившие следы гвоздей, потому как инквизитор, брат Франциск, не нашел в своем сознании пытки более уничижительной, чем сотворили ромейские солдаты над Сыном.       — Иисус, возгласив громким голосом, сказал: Отче! в руки Твои предаю дух Мой. И, сие сказав, испустил дух…       Джанно, выпустив из рук костыли, медленно опустился на землю, совершенно обессиленный от захвативших его чувств, не в силах остановить рыдания.       — …обвил плащаницею и положил Его в гробе…       Сильные руки потянули его вверх, и он уткнулся лицом в плечо Михаэлиса, обнимая его. Тот гладил его по спине, успокаивая, нежно целуя в шею. Палач поднял костыли с земли, закинул одну руку Джанно себе на плечо и, подхватив за талию, увел обратно в недра тюрьмы, оставил на лежанке в комнате. Потом, видно, сходил в таверну, принес огромную миску постной похлебки, и они вместе поели, разделив между собой хлеб.       — Ты, что-нибудь вспомнил, Жан? — юноша отрицательно покачал головой, потом показал руками крест и развел руки в стороны, изображая распятого Иисуса Христа, и раскрыл свои ладони. — Ну, господа инквизиторы особенным умом не блещут, что привыкли видеть, то и используют. Не бойся, гвозди я вбивал очень точно, чтобы ничего не повредить, — Михаэлис схватил его за руку и осмотрел ладонь. — Чувствуешь, там длинные кости идут от запястья, потом продолжаются более мелкими, между костями — пустота, заполненная жилами, мясом и кровью. Если не протыкать сочленение между кистью и предплечьем, а взять немного повыше, то железный прут проходит сквозь мясо, но кость не задевает.       Джанно завороженно слушал палача, и ему страстно хотелось, чтобы Михаэлис продолжал говорить, не прерываясь. Он казался полным страшных и удивительных тайн, и появилось искушение познать их все.       — Главное, — продолжал Михаэлис, сильно сжимая двумя пальцами с одной и с другой стороны, место на его ладони, где темнела недавно затянувшаяся круглая рана, вызывая боль, — не двигаться, — Джанно попытался отдернуть руку, но не смог — ладонь будто держали в крепких тисках, и только боль усилилась. — Если бы я тебя сначала за руки прибил к столу, а потом плетьми отходил, то ты бы ладони свои все изодрал, — он выпустил руку юноши, — а так, все очень аккуратно получилось. Страшно?       Джанно кивнул, сжал кулаки и спрятал за спиной, недоверчиво поглядывая на Михаэлиса. Но тот только улыбнулся:       — Вот такая у меня наука. Как окончатся праздники, разрешу тебе наступать на ногу. Хочешь посмотреть, что там? — Михаэлис сел перед ним на табурет, положил его ногу себе на колено и начал разматывать грязные тряпки. Вся голень от колена до пятки была еще отечной, отдавала синевой. По бокам, с одной и с другой стороны голени было несколько уже затянувшихся проникающих внутрь круглых ран. Палач погладил изувеченную ногу, иногда надавливая в области ран:       — В этом случае применили две доски с железными шипами, которые сжимали вокруг ноги так, что шипы проникали внутрь. Если бы ты не сильно дергался, то они вошли бы в твое мясо и всё, но ты вертелся, и они воткнулись в кость, да и желание у меня было тогда уже сильное закончить пытку. Пришлось сразу сжать посильнее — ты стих и сознание потерял надолго.       Джанно не помнил ничего из сказанного палачом, но изучая взглядом свою изувеченную ногу, не сомневался, что всё — правда, и его нога является достоверным примером того, каким мучениям его подвергли. Но так и не было понятно — за что?       — За что? — прошептал он губами. — За что?       Михаэлис вздохнул, медля с ответом:       — Я в своей работе не прислушиваюсь, кто прав или виноват. Вот, за что Господа нашего подвергли бичеванию? Ведь уже осудили на казнь! А Иисус был безгрешен. Значит, только в глазах его мучителей он был преступником. Вот и у господ инквизиторов были причины, о которых мне неведомо, чтобы обвинить вас, тамплиеров, в ереси и богохульстве. Если бы вы признались сразу, то и у нас, палачей, не было лишней работы. А тебя мы вообще ни за что пытали. Можно сказать, что ты за наши грехи, мои, Стефануса, господ инквизиторов, архиепископа и прочих, все свои мучения перенес, — палач опять вздохнул и погладил ногу Джанно. — Ладно, посиди, я принесу мазь, поменяю повязку. Согни стопу, видишь, — пальцы на стопе смотрели ровно вверх, хотя сама нога отозвалась сильной болью. — Силы к тебе возвращаются, значит не даром я тебя мучаю.       Ночь Джанно была беспокойной: с тех пор, как он впервые очнулся, он не видел сновидений, теперь же — ему снился распятый на кресте Иисус, он обнимал Его ноги и плакал, сопереживая Его мукам, в страстном желании нести этот крест на своих плечах и перенести за Него все, что Ему было суждено перенести. Джанно просыпался в слезах, а потом вновь впадал в свои грезы, вглядываясь в спокойное лицо Христа, смотрящего на него сверху вниз и говорящего слова утешения. «Ты жив, ты хотел жить, теперь — живи!»       Настала суббота, и Джанно, безропотно выполнив все указания Михаэлиса по целованию камней двора тюрьмы, согнутым, с разведенными в стороны ногами, ткнулся лбом ему в ноги и беззвучно попросил взять с собой вечером на церковную службу.       В полной темноте жители города входили в открытые двери церкви, уже закончилось прославление Святых Даров, и все они были перенесены в храмовую дарохранительницу. В самом храме было темно, и только священник читал отрывки из богослужебных книг на латыни. Звук его голоса возносился к сводам и разбивался о них многогранным эхом. Джанно было тяжело долго стоять, опираясь на костыли, поэтому он прислонился к широкой груди Михаэлиса, который придерживал его за живот, вслушивался в мелодию слов, вглядывался в темноту, которая обступала и мерцала зеленоватым светом, когда он сильно напрягал свои глаза. И тут раздался первый удар колокола, потом еще один…       На городской площади разожгли костер, от него зажгли пасхал, и епископ внес в храм свет. Exsultet jam angelica turba — начал читать диакон. «Да ликуют сонмы ангелов в небе, да ликуют силы небесные, и да возвестит труба спасения победу столь славного Царя! Да радуется земля, озаряемая столь дивным светом, и, наполняемый сиянием вечного Царя, весь мир да познает своё избавление от мрака!» Он вернулся из мертвых, чтобы жить в сердцах живых.       Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis. «Слава в вышних Богу и на земле мир, людям Его благоволения. Берущий на Себя грехи мира, помилуй нас. Берущий на Себя грехи мира, прими молитву нашу».       Джанно казалось, что он, следуя за музыкой органа и словами хвалебных песнопений, возносится к Небесам, по пути Иисуса Христа, претерпев мучения и осуждение, вернувшись из мертвых в мир живых, и теперь должен терпеливо нести свой крест, возложенный на него самим Господом, ибо тот его не отверг, а, по воле своей, подверг испытаниям. Он положил свою ладонь на руку Михаэлиса, все еще поддерживающую его, переминающегося на ослабленных ногах, и прижал к себе еще крепче. Тот положил ему другую руку на плечо, приблизил свои губы к уху и тихо произнес: — Не искушай меня в храме Божьем!       Юноша прикрыл глаза, повторяя слова молитвы, захваченный новыми для себя чувствами теплоты и нежности к человеку, который его спас.       Из церкви торжественно вышла целая процессия священнослужителей во главе с епископом, святым отцом Бернардом, потом шли братья доминиканцы, францисканцы и цистерианцы. Вся эта торжественная процессия обошла собор кругом. Колокола звенели, перекликаясь с другими своими собратьями, разбросанными во всех частях Ойкумены, заставляя трепетать сердца верующих в едином радостном порыве, в сладостном празднике Воскрешения.       Радуются ангелы на небесах и поют гимны, радуются всякая тварь сущая: «Христос Воскрес!» — «Воистину воскрес!»       В ту ночь, укладывая его на лежанку, Михаэлис впервые поцеловал Джанно в лоб перед своим уходом, провожая в мир сновидений.