Ученик палача

      Джанно проснулся от праздничного колокольного звона и очень удивился, что солнце взошло высоко, а его до сих пор никто не разбудил и не выгнал из теплой постели трудиться. Он закрыл глаза, но тут в его полусон грубо вторгся Михаэлис:       — Вставай! У всех праздник, а у нас работа, — он с недовольным видом прошелся по комнате и уставился на брошенную на полу одежду Джанно. — Ты когда рясу в последний раз стирал? А камизу? Вот заставить бы тебя сейчас голым ползти во двор к колодцу! — Джанно испуганно сжался, прижав к себе одеяло, которое было не чище его нижней рубашки. — Горшки за всеми чистишь, а себя обслужить ленишься? — Джанно отрицательно замотал головой. Как же объяснить Михаэлису, что они его загоняли так, что сил каждым вечером оставалось только, чтобы доползти до лежанки? — Ты когда последний раз опорожнял свои кишки в горшок? — новый вопрос поставил его в тупик и Джанно неуверенно вытянул вперед два пальца. — Два дня назад? Врешь! — Джанно уверенно прибавил еще один палец. — О, Господи, послал ты мне младенца на испытание! — Михаэлис закатил глаза вверх и сложил руки в молитвенном жесте. Потом грозно посмотрел на юношу, отчего он почти исчез под одеялом. — Вставай! Заключенных нужно кормить, пост закончился. А если им сейчас не дать еды, то к вечеру порядочные горожане содрогнутся от звука сотрясаемых решеток и голодных воплей, — он с силой отнял одеяло у сопротивляющегося Джанно. — Надевай рясу, возьмешь одеяло, простыни и камизу, поползешь стирать во двор. Сегодня в купальню пойдем.       Но Михаэлис не ушел, наблюдал как Джанно тянется за рясой, надевает ее на себя, собирает в охапку постель и замирает в нерешительности, потому что руки оказываются занятыми, а в них нужно взять костыли.       — Сверху на шею себе все накинь и иди, — подал дельный совет палач и распахнул перед юношей дверь. Со стиркой Джанно справился довольно быстро. Михаэлис куда-то уходил, потом пришел, натянул веревку между колоннами и помог развешать постиранное.       — Мужчин я накормил, пойдем к женщинам, — он зашел в комнату охранников и вернулся с котелком с кашей, хлебом и деревянными мисками. И еще у него в руках были щипцы.       — Здравствуйте, здравствуйте, с праздником вас… — поприветствовал всех Михаэлис.       — Да ты для нас лучше любого праздника! — пропела сварливая жена, принимая из рук мужчины всю его ношу, кроме щипцов.       Михаэлис прошел дальше и наклонился над сидящей в цепях женщиной, прикованной к стене: — Ну, что, Гиллельма, доигралась — сказал же тебе, сама выкинет, сил у нее нет, вся бледно-синяя ходит, а тебя жадность одолела… Зачем со своими отварами полезла?       — Все правда, Михаэлис, — ответила женщина и залилась слезами. — Диавол попутал.       — Тебя попутал, а муж твой теперь всех членов городского совета обшивает, чтобы тебя отпустили. Ладно, по случаю Великого праздника решено дать всем женщинам послабление и снять железо, наложенное на руки и на ноги. Так что, Гиллельма, возрадуйся! — Михаэлис принялся щипцами раскручивать винты на ее кандалах. Освобожденная женщина удивительно бодро вскочила на ноги и повисла на шее палача, расцеловывая в обе щеки. Джанно, который стоял, прислонившись спиной к двери, впервые почувствовал, как в душе шевельнулось чувство ревности. Он так привык к жесткому и требовательному Михаэлису, что открытое проявление им нежных чувств к другому человеку вызвало обиду. Сейчас палач будто преобразился и стал другим: веселым, открытым, улыбающимся.       Тем временем Михаэлис занялся другой женщиной, той самой, которую помнил Джанно, из своего прошлого. Он легко снял с нее ручные цепи и попросил сесть перед ним на пол, чтобы снять цепи на ногах. Однако быстро проглотившая свою еду сварливая жена нарушила установившуюся тишину:       — Какой же ты душка, Михаэлис, — она подошла к нему сзади, — и все один. Мне так хотелось бы тебе помочь. У меня сестра есть — писаная красавица, а еще кузина, хотя ей еще двенадцать, но ее отец с радостью отдал бы ее тебе в жены, — она обняла его сзади, страстно прижавшись всем телом к спине палача. Еще укол в сердце.       — Красавица моя, — Михаэлис слегка повернул голову, — палачам, как и бродячим актерам — лишние колодки на ногах ни к чему. Вон, Жан, уже дотанцевался, — он кивнул в сторону Джанно, — рогатый муж так из него палками весь дух вытряс, что он не только ходить сам не может, но и дар речи потерял, — легенда, которая уйдет в народ, получилась красивой, — ты, лучше ко мне в тюрьму почаще заглядывай, может и скоротаем вечерок в отдельной камере.       — Ах, ты проказник! — женщина расцепила свои объятия и хлопнула его по спине, — сколько я уже здесь дней провела, а ты мне только обещания раздаешь!       — Ну, накажи меня! — развеселился палач. — Пойдем со мной в пыточную? Сначала ты меня, потом я тебя, а потом появится муженёк твой и будет из меня душу вытрясать вопросами, за что его женушку так больно и часто плетьми охаживали.       — Михаэлис, да я, может, в тюрьму сама стремлюсь, лишь бы тело твое сильное почувствовать, — женщина опять обняла его сзади и стала водить руками по его животу и бокам. Было видно, что палачу эта игра нравилась, и Джанно почувствовал новый укол ревности, что даже закусил губу: «Что там такого под камизой Михаэлиса, что эта женщина готова уже при всех задрать юбки и расставить ноги?». Женщина принялась целовать спину мужчины, вставая на цыпочки, пытаясь достать шею.       — Бернарда, ну дай же мне расковать эту бедную женщину! — взмолился палач и оглянулся на застывшего и побледневшего Джанно. — Хватит, а то — за руки прикую вместо Гиллельмы.       — Ну, ладно, — Бернарда недовольно разжала объятия и снова встала позади палача. — Ты мне обещаешь в гости зайти, когда меня отсюда выпустят? У мужа скоро деньги закончатся, чтобы платить за то, что меня тут держат.       — Зайду, зайду! — спешно пообещал Михаэлис присел на корточки и, наконец, снял цепи с ног женщины, которая пострадала за то, что приютила Джанно и его товарищей.       — Михаэлис! — поспешила она обратиться к палачу. — Ты все знаешь, скажи, долго мне еще быть здесь в заключении?       Он взял ее руки в свои и вздохнул: — Тебя осудят за твою доброту Аларассис, но главное, ты ничего не бойся, добрая женщина, здесь о тебе будут заботиться. Я… и Жан.       Аларассис долго смотрела на Михаэлиса, потом встретилась глазами с Джанно: — Не буду, тогда не побоялась и сейчас не буду, — твердо ответила она.       После посещения женщин, палач тщательно запер за собой все двери и, позвякивая на ходу огромной связкой ключей, повел Джанно в цирюльню, которая располагалась совсем рядом — через дверь от таверны, там и оставил, вернувшись к каким-то своим делам. Юноша с облегчением откинулся на спинку стула и отдался в руки брадобрею, который удалил всю топорщащуюся растительность на его лице и укоротил ногти на руках и ногах.       — Какой хорошенький! — неожиданно воскликнула молодая девушка-служанка, вошедшая в комнату, чтобы убрать пол и сразу выскочила прочь на улицу. Вернулась она уже с такой же веселой подругой. По указанию своего хозяина они вымыли волосы Джанно душистым мылом, напомнившим ему запахи спелых олив из далекого прошлого, и начали расчесывать их костяными гребнями. Не обошлось без боли, стонов и участия ножниц, волосы под калем свалялись в колтуны.       Юноша с нескрываемым волнением вгляделся в мутную поверхность зеркала, которое поднесла одна из девушек и заново узнал самого себя. Ощущения были очень странные, потому что он никогда не задумывался, как он теперь выглядит в глазах окружающих людей. Встретив его на улице, горожане презрительно опускали глаза и старались обойти стороной, принимая за нищего калеку. Женщины в тюрьме смотрели только с сочувствием, мужчины — опять же, как на изломанного жизнью уродца, он и сам себя таким сразу начал представлять, когда увидел раны и ожоги на своем теле. Ущербным он не был только для палача и его помощника: Стефанус, хоть и держал себя выше, не без иронии, но как старший, не смеялся над неуклюжестью движений, помогал, если видел, что Джанно трудно. А Михаэлис — как будто постоянно сам его изучал и заставлял познавать неведомую науку, часто спрашивал об ощущениях, объяснял каждый раз, когда юноша скрипел зубами от боли, зачем тот тянет ту или иную мышцу. Все сводилось к тому, чтобы начать ходить, и ради этого Джанно переносил все тяготы собственного ежедневного существования.       Его отвлек смех, девицы с интересом рассматривали его и обсуждали, шепча что-то друг другу на ухо. Потом одна из них решилась: — Может, мы тебя всего помоем? Вдвоем! Так и хочется посмотреть, что у тебя там под рясой.       Джанно сначала обрадовался такому зовущему вниманию со стороны молодых горожанок. А потом резко сник. Что под рясой? Шрамы. И даже научившись ходить, он не сможет больше обнажиться перед взором женщины не напугав ее. Да и любой мужчина сразу поймет, что это не следы сражения с неверными на Святой земле и не самобичевание, а свидетельство позорного наказания.       От самоуничижительных мыслей Джанно спасло появление Михаэлиса. Тот как-то долго стоял перед ним, рассматривая, пока юноша не поднял на него свои глаза и улыбнулся, принимая за своего спасителя из затруднительного положения. Казалось, от одного этого взгляда можно было растопить лед, щеки мужчины порозовели, он часто задышал, сглотнул, приоткрыл рот, не зная, что сказать, потом тряхнул головой, опомнился, поискал глазами костыли и протянул их Джанно. — Идем! — Обе девицы разочарованно и громко вздохнули у них за спиной.       Путь их был недолог — в ту дверь, которая разделяла таверну и цирюльню. Лестница вела вниз, в подвал, где находилась частная купальня. Она успешно и прибыльно существовала рядом с центральной площадью, потому как днем в нее ходили члены городского совета, решившие отдохнуть от городской суеты или заезжие торговцы из гостевого дома, занимавшего два этажа над таверной. А ночью там принимали любых посетителей, пожелавших принять ванну и скрасить свое собственное одиночество в компании с веселой девицей, которая не решилась бы выйти днем на улицу, не будучи обвиненной в распутстве. А как на город опускалась темнота, то жизнь его менялась, будто все запреты умирали вместе с солнечным светом.       В длинном помещении стояли несколько больших дубовых бочек, сверху над ними, шатрами, как у кроватей в богатых домах, свисали балдахины, позволявшие при желании закрыть бочку от посторонних глаз. Посетителей не было, кроме одной супружеской пары. Но хозяин заведения повел их дальше, где бочки стояли уже в отдельных комнатах, а иногда — там же располагалась и кровать для прочих утех. В жарко натопленной комнате, наполненной паром, куда они пришли, была только большая бочка, тускло горели свечи. Единственная отдушина — узкое отверстие над потолком. Слуга принес кувшин с вином, тарелки со свежим хлебом и сыром и поставил на покрытую скатертью доску, которая лежала в специальных пазах, разделяя бочку на две половины. Михаэлис закрыл за ним дверь на запор и положил на лавку мешок, который принес с собой.       Вдыхая горячий пар, пахнущий горькими травами, Джанно млел от предвкушения, что ему наконец-то удастся посидеть в горячей воде и очистить свое тело. Он подошел к бочке и заглянул внутрь, опустил руку, пробуя воду, потом развернулся к Михаэлису, который теперь расслабленно сидел на лавке в нижнем белье.       — Тебе помочь снять рясу? — Джанно в ответ пожал плечами, не понимая: приказ это или предложение, но мужчина уже стоял рядом, схватившись за подол. Осталось только уронить костыли вниз и поднять руки. Но он не снял рясу целиком, высвободив голову, оставил ее висеть на заведенных назад руках, придерживая юношу, балансирующего на одной ноге, положив левую руку под лопатку. Горячие пальцы правой руки прочертили линии, чуть коснувшись губ, вниз, вдоль шеи, через середину груди, остановились, оглаживая окружность вокруг пупка, не решаясь продолжить свой путь дальше.       Джанно поднял свой затуманенный взор на Михаэлиса, и прочитав немой отзыв в его глазах, потянулся губами навстречу призывающим к поцелую губам своего палача. Тот же, в отличие от юноши, был намного опытнее и мудрее в собственных желаниях, верно истолковав смелый порыв только как приглашение к прелюдии, не желая сломать хрупкий мост доверия, не стал активно выражать свои чувства. Хотя ему очень захотелось крепко схватить Джанно за подбородок, смять последнее сопротивление его губ и грубо втолкнуться языком в его зовущий к пламенным поцелуям рот. Михаэлис, коротко ответив, провел языком по губам юноши, очерчивая их, услышал, как дыхание его участилось. Он подхватил Джанно за плечи, усаживая на скамью, освобождая руки от рясы, тот издал тихий стон облегчения — стоять на одной ноге, даже с поддержкой, было очень тяжело и больно. Михаэлис возвышался над ним:       — Я хочу, чтобы ты почувствовал мое тело, — он стянул с себя камизу, оставшись в брэ, потом взял руку Джанно и приставил ладонью к своему животу. Тело палача было красиво сложено и состояло из мышц, рельефных, выступающих, будто он каждодневно уделял внимание тому, чтобы каждая из них оставалась в тонусе. Он опустился перед юношей на колени, чтобы дать ему возможность не только огладить живот, но и грудь. — Здесь очень чувствительное место, — заметил Михаэлис, останавливая его пальцы на своих сосках, потом увел ладонь в бок, провел по плечу, вверх над ключицей и остановил на шее, поднял к губам. — Но еще очень чувствительные губы, вот так… — они не отрываясь смотрели друг на друга, управляемые его волей пальцы Джанно ласкали его губы, потом Михаэлис позволил завести два пальца себе в рот, присасывая, лаская языком, слегка прикусил их, и выпустил на свободу.       Член юноши, прихваченный свободной рукой, призывно стоял, Михаэлис ослабил завязку на брэ и обнажил свои бедра, показывая, что и его налитое силой орудие готово к соитию. Он с трудом подавлял в себе желание завалить юношу на лавку и жестко отыметь, как он сделал, когда первый раз увидел его совершенную голую задницу, но эти игры лучше было оставить на потом, насилием можно было добиться только одного — Жан опять заберется в свою раковину, и он получит только покорное и равнодушное тело, а не искусного любовника, с которым можно будет вместе познавать пределы человеческого наслаждения.