Chorus

      Я опять просыпаюсь от взгляда. Пристального, неодобрительного… нет, ненавидящего. Но первая моя реакция вовсе не такая, какую я мог бы от себя ожидать. Не убежать, не спрятаться. Желание защитить. Как у маленькой собачки. Я вздохнул, вспомнив своего крошечного Пуди, и расслабился.       Потому что сайл, изучающий меня, был знакомым. Лилово-алая шкура поблёскивала в полумраке, шоколадно-вишнёвые глаза оставались неподвижными ещё несколько секунд, потом инсектоид наклонил голову, бесшумно подошёл поближе и, теперь уже полностью игнорируя моё существование, аккуратно принялся ощупывать неподвижно лежащего Мэлло. Я посторонился, поднырнув под согнутые ноги того, и отошёл на пару шагов.       Собственное тело немилосердно заныло, в желудке образовалось достаточно пространства, чтобы там поселился кит и завопил. Лиловый сайл на это не отреагировал никак, продолжая изучать раны друга. Мэлло не подавал признаков жизни, даже полосы под глазами оставались тёмными и тусклыми. Опять находился вне сознания, но хотя бы пульсовые волны, убаюкавшие меня, до сих пор были устойчивые и ровные.       И такие сильные существа, как сайлы, нуждались в покое, когда выздоравливали, я готов был отпихнуть лилового, чтобы не беспокоил моего Архивариуса. Как будто тот мог почувствовать толчок таких слабых рук, как мои. Как будто весь я имел хоть какое-то значение и силу.       На лиловом Архивариусе, наконец, оставившем в покое Мэлло и теперь общающемся с его машиной-изучателем, и передатчика-то не было. Даже докричаться до него я бы не смог. Но стоило ли вообще это делать? Этот сайл — стая для Мэлло, его любовник, на нём теперь обязанности по уходу за ещё пока не родившимся детёнышем.       А я? Что мог я, в управлении преобразователем ничего не смыслящий? Захотелось, вдруг жутко захотелось хотя бы чуть-чуть приблизиться к полезности того, кого сайлы могут назвать своей стаей.       Не сдавшись в плен собственным боли и гордости, пошёл следом за лиловым сайлом сначала в рабочий «кабинет» Мэлло, где честно пытался понять, за что отвечает каждый переключатель, но, лишённый телепатических способностей, снова почувствовал себя ничтожным, а потом — туда, где находился резервуар с маленьким сайлом.       Если детёныш и подрос, то незаметно, по-прежнему не имея на белёсом теле ни одной пластинки. В этот раз он, очевидно, спал, и не видел нас. Состояние девушки, несущей на своём теле такой пусть и беззащитный, но довольно отвратительный груз, тоже было неизменным, она не похудела ничуть, и в целом выглядела здоровой, глубоко и спокойно спящей. В уголках красноватых губ притаилась улыбка. Она видит безмятежные сны, пусть их и насылает искусственно существо, сросшееся с её нервной системой. Может, хотя бы во снах она видит счастливое будущее в старом, жестоком и несовершенном, но, тем не менее, принадлежащем людям, мире. Которого ни у неё, ни у кого из нас больше никогда не будет.       Когда лиловый сайл уходит, я ещё некоторое время стою и всматриваюсь в лицо спящей, обрамлённое локонами рыже-медных волос как солнечными лучами. Она похожа на какую-нибудь святую, сошедшею к людям с небес в окружении ангелов, а не на живую девушку. У меня не было ни единого шанса даже встретиться с такой красоткой случайно, а уж о том, чтобы заговорить, не могло быть и речи.       Я кажусь самому себе сейчас вором, но то, что смотрю на неё тайком, ничтожно в сравнении с тем, что её красота, молодость, сама жизнь — украдены. Она теперь — мать. Но не сына бога… совсем не бога…       Как только, устав от собственного уничижения тем, что никакими силами не смог бы ей помочь, закрываю за собой дверь «инкубатора», мне в ноги тычется машина-изучатель и доверчиво предлагает поесть, тот же бессменный концентрат с лёгким запахом яблок и несколько желатиновых шариков с водой. Жизнь — она продолжается.       Как нельзя кстати, я впиваюсь зубами в тёмный брусок еды, подумывая о том, что нужно научиться выпрашивать у преобразователя какие-нибудь другие добавки. Просить об этом Мэлло, которому самому до себя сейчас, как-то не по-мужски совсем.       Доедаю последние крошки, когда браслет на руке вдруг освещается. С чего бы? Поворачиваю и тыкаю во все вкладки подряд, пока нахожу совсем уж неприметную. Это что? Чат? Потому что там — определённо сообщение. Начало вроде ясное «Hallo Nick», значит, точно мне. А потом — отборнейший немецкий, причём разговорный. Я и на английском знаю только «fuck» и несколько существительных, ну, могу поздороваться, а уж на немецком… Поискав что-то похожее на переводчик, вздыхаю. Ни намёка. Телефон, валяющийся в моей комнате, не менее бесполезен — за три года после прилёта Роя об интернете всё уже и забыть успели.       Ну, единственный немец, которого я знаю лично — это Влад. Было бы разумно встретиться с ним и узнать, чего он хотел, а заодно и то, как этим чатом вообще пользоваться. В моём старом браслете точно не было таких функций.       Далеко ходить не пришлось, зеленовато-серый сайл, на котором восседает Влад, расхаживает туда-сюда по залу с входами в передвижные домики Архивариусов. Как только мелкий наездник меня замечает, то направляет сайла чуть не галопом.       — Ник, наконец-то! Поехали, поехали! — кричит и похлопывает своего «папу» по пластинам на загривке.       Миг — и я обвит языком инсектоида и тут же пристроен ему на спину, позади «вампирёныша». Едва успев уцепиться за пластины резко взявшего с места сайла, заложившего крутой разворот, сбивчиво спрашиваю у Влада только:       — К-куда?       — Кое-что посмотрим! Чудо! — оборачивается через плечо парень, прижимающий к груди блокнот и пару карандашей.       Хочется спросить, что за чудо-то такое, но тогда оно станет уже не сюрпризом, ведь так? Вместо этого говорю:       — Ты же в курсе, что я не понимаю немецкий?       — А ты что, вслух прочитать не догадался? Корявый перевод, но получил бы! Я вот даже вашу «ки-и-рил-и-ицу» — по слогам тянет Влад, — читать учусь, Маркус мне транслит делает. Ваши ударения — ужасны!       — Русский — один из самых сложных языков! — отзываюсь.       Замечаю, что не только мы куда-то торопимся, в Улье наблюдается общее оживление, сайлы, попадающиеся нам на пути, кучкуются, как-бы что-то обсуждая между собой, или движутся в таком же, как наше, направлении.       Значит, чудо явно посерьёзней, скажем, Белоснежки с букетом цветов, пытающегося признаться Владу в чувствах, и его дух охватывает весь Улей. Возможно, лиловый сайл ушёл так быстро тоже потому, что хотел на него посмотреть. Архивариусам же интересно.       Наконец, мы пробираемся через уплотнившийся поток инсектоидов в одну из зал, в которой чудо — вот оно. Маленькое, ярко-бордовое, взъерошенное.       Живой новорожденный крошечный сайл. Детёныш. Первый, родившийся на Земле. Бегает смешно, как жеребёнок или щенок — делая слишком большие, неритмичные шаги, путается в своих лапках, встряхивает шестиглазой головой, покрытой невыросшими, и от этого топорщащимися в разные стороны, пластинами. Ничуть не боится сайлов вокруг, наоборот, тянется к ним, иногда выпуская из пасти язык и просто забавляясь им, как слонёнок хоботом.       Отец же, серо-стальной, крупный, с петлёй Воина на боку, не подпускает сына к любопытствующей толпе, иногда толкая его мордой или подтягивая дополнительной конечностью к себе поближе. Хотя сайлы вокруг ведут себя весьма тактично — немного постоят и уходят, уступая место новым. Не люди, что умилительных зверят и младенцев могут замучить до нервного срыва, а то и до смерти, как дельфинят, например.       — Я Адама не стал с собой брать, — делится Влад, уже старательно чёркающий в своём блокноте, — потому что он сказал, что передушил бы всех сайлов, пока они такие вот, маленькие.       — Могу понять. Ты не интересовался, что стало с мамой этого детёныша?       — Да, это… — Влад стискивает карандаш. — Но он же не виноват!       Маленький сайл резвится под надзором строгого и гордого папы, сразу сделавшись чудом, героем дня и надеждой целой расы. Ему невдомёк, что ему жизнь обеспечила жизнь безымянной человеческой девушки.       — Он милый, Влад. Но это знак того, что Рой — не остановится. И наших детей и женщин сайлы не щадили. Мы вымерли, как вид.       — Может, и не совсем, — как-то хитро улыбается Влад. — Пойдём со мной к Адаму, расскажу тебе кое-что по дороге. Опусти нас, пап, — похлопывает он сайла под нами.       Инсектоид легко ссаживает нас обоих сразу сильным языком, Влад тянет меня за руку меж конечностей разных сайлов к стене, а потом в один из боковых коридоров, где сверяется с картой на браслете, а затем спрашивает у меня:       — Ник, скажи, где находятся все девушки?       — Либо мертвы, либо вынашивают сайлов, — буркаю.       — А если подумать? — продолжает улыбаться Влад. — Сайлов едва ли полмиллиарда, дети будут далеко не у всех. Получается солидный профицит. А мужчин сколько?       — «Профицит»… слово больно умное, — раздражаюсь я. — Просто скажи, к чему ты клонишь.       — К тому, — охотно поясняет Влад, — что где-то находится очень много молодых людей.       — Может, их уже на консервы переработали, — пожимаю плечами.       — Сайлы не едят людей! — возмущается Влад. — Какой ты непонятливый, Ник! С Архивариусом живёшь, а о Даре не слышал?       — Слышал, — уже заинтересовываюсь, — но что это — так и не понял.       — Я сам до конца не знаю, — мнётся вампирёныш, — но это точно какая-то технология. Сайлы что-то строят внутри этого Улья — обводит руками стены коридора, по которому мы не спеша идём, — подземное.       — Хочешь сказать, люди у них — рабы?       — Нет, — Влад мотает головой, украшенной косами хитрого плетения, — подопытные. Сайлы первый раз столкнулись с существами, у которых нет "коллективного разума".       — Получается, мы самый отсталый разумный вид во Вселенной, — вздыхаю.       — Не совсем. Рой очень удивляет то, сколько приспособлений для коммуникации мы придумали, как разнообразно наше общение.       — Меня это как-то не утешает. А этот "Дар" как к нам относится?       — С ним проблемы, мне кажется. Поэтому население Земли до минимума и сократили, поэтому и согнали куда-то всех вместе. Сайлы честно хотят заплатить нам, и очень стараются.       — А ты точно просто-напросто не выгораживаешь убийц целого разумного вида, человечества, потому что двое из них о тебе заботятся? — заявляю небрежно и грубовато.       Влад останавливается, оборачивается ко мне и произносит неожиданно серьёзно:       — Я, как и ты, просто пытаюсь понять. Можешь мне не верить, но всё, что я тебе сказал — собрано по крупицам информации и слухам, но, наверняка, правда.       — Я тебе верю, — успокаиваю парня. — Но до конца простить их — никогда не смогу.       — А только одного? — Влад снова хитро улыбается. — Своего Архивариуса, скажем?       — У него дома — девушка в стеклянном сосуде, которая скоро умрёт. Так что нет. Не смогу.       Хотя я не совсем честен. Это сейчас мне легко произносить правильные, горькие слова, строить из себя скорбного циника. Когда же навстречу мне распахивается тёмно-фиолетовый, подведённый лазурными полосами, космос глаз Мэлло, я готов искать любое, даже самое слабое, оправдание, не только ему, но и всему Рою.       Это не поддающиеся логике чувство, кажется, только проклюнулось во мне из смеси покоя, комфорта, безопасности, из крошек внимания к своей персоне со стороны сайла, но уже — огромное, больше меня самого, и пугает, жутко пугает. Кажется, с ним не справиться, только бы удержать внутри, в себе, ни с кем не поделиться, попробовать задушить, загнать поглубже за то, что неправильное… Всё неправильное. Наш мир, прошлый и настоящий, Мэлло этот привязавшийся и я сам. Так нельзя. Мальчикам нужны девочки, ну, на крайний случай, мальчики, но никак не инсектоиды с других планет…       Помешательство от затяжного стресса, вот что это такое. Протекающая понемногу крышечка на разуме. Мне бы полечиться, отоспаться, отъесться хорошенько, а уж потом рассуждать. Я буду над этим смеяться, уверен. Мне и сейчас смешно.       — Прости, — пытается извиниться передо мной Влад, и всю оставшуюся дорогу до имитированных человеческих жилищ молчит.       Белоснежка уже поджидает его на входе, увидев рядом меня — нехорошо меняется в бледном лице, но всё же заговаривает с Владом:       — Я лишнего наговорил, наверное. Я не в себе немного был, я…       — Знаю, — тепло отвечает Влад, — но ты же помнишь, много кто пытается повлиять на твоего сайла, но пока… И вот ещё что…       «Вампирёныш», одёрнув шарф, шагает к альбиносу, приподнимается на носочки и… легко целует того в бледные губы. Проделав это, чуть отстраняется и произносит, смеясь:       — Невозможно уже смотреть было, как ты изводишься. Мы теперь встречаемся, если что. Ник по нашему делу пройдёт в качестве свидетеля!       — А? Да? — только и получается ответить на это Белоснежке.       — Кстати, — обращается Влад уже ко мне, — я тебя привёл показать, как мы обустроили твоё жилище. Кое-что поменяли, сам посмотришь, хорошо?       Киваю. Стараюсь улыбаться как-то не так явно, заметив, входя в комплекс, как альбинос делает попытку неловко обнять своего новоявленного парня. Надеюсь, хоть у них всё будет хорошо. По сравнению с тем, что начал ощущать в себе я, то, что Владу тринадцать, Белоснежке — явно за двадцать, и они оба — мальчики, — махровая сказка для самых маленьких.       В общей комнате, обозванной Лепрозорием, я сначала теряюсь, но вспоминаю, что вход в теперь уже мою комнату где-то слева. Находится он без труда — на двери, поверх какой-то полуистёртой надписи, выведено серым грифелем, с вензелями и слегка наискосок «Nick». Известно, чья работа.       Комната, раньше принадлежавшая Принцу, изменилась почти до неузнаваемости — большинство мебели было передвинуто, так, оранжевый диванчик оказался у стены слева, а стол — почти у двери. Некоторые безделушки исчезли, на месте них появились новые. Молитвослов на столе заменили какие-то распечатки с формулами, а распятие, не иначе, как в шутку, кто-то заменил рамкой с засушенными жуком-голиафом и палочниками. Зато сочеталось с коллекций бабочек на другой стене.       Мальчишки, наверное, старались, чтобы мало что напоминало мне, да и им, о Принце. Надеюсь, я окажусь поустойчивей психически. К тому же, я уже превзошёл его по полезности — свёл парочку вместе.       Открыв ящик комода, обнаруживаю там, как ни странно, записку. Естественно, на немецком. Пользуясь советом, пытаюсь прочитать её вслух, и с третьей попытки понимаю, что общий смысл гласит, что у машины-преобразователя можно заказать почти любую вещь или одежду, только с размером может получиться промашка. Больше ни в одном ящике ничего нет. Одежда предыдущего жильца была, скорее всего, уничтожена.       Мне, конечно, и в комбинезоне было неплохо и привычно, но иметь возможность походить в одних шортах была чрезвычайно заманчивой. Заказать у машины, говорите? Только как, если я не телепат нихера?       Ответ, кажется, ближе, чем я ожидал, и кроется как раз в распечатках, оставленных на моём столе. Разложив их на диванчике и полистав, я понимаю, что имею дело с грубым, «машинным» переводом с языка сайлов на русский, того, что можно было охарактеризовать как «Пособие для сайлов-родителей по воспитанию маленьких сайликов». Однако более уместной и понятной литературы сложно было представить.       Если машины людей работали при помощи сложных закодированных алгоритмов, и имели лишь отдалённо удобный для пользователя интерфейс, а любой ремонт или изменение параметров требовали досконального знания самого оборудования, то у сайлов всё было намного проще. Достаточно было просто правильно думать, взаимодействуя с машиной.       Но этому как маленьким сайлам, так и мне, нужно было тоже научиться. Детям инсектоидов, к тому же, было намного проще, почти любой параграф пособия начинался словами: «Установите связь с вашим ребёнком». А у меня учителя не было и быть не могло.       Выручало только то, что у чужих, оказывается, было что-то вроде двух языков, общий образный, в котором слово, допустим, «сайл» означало какую-то любую, абстрактную единицу Роя, и конкретный, в котором каждый сайл кодировался отдельной мыслью. Последний тип языка вообще никак не переводился, поэтому в инструкции иногда зияли пробелы, что было забавно. Как пример: «Получение ____ из общего контура сферы и _____»       Но всё же это было намного лучше, чем ничего, я просидел над листами, наверное, пару часов, пока раны не разнылись, требуя к себе внимания, а, значит, хорошей порции мази. С неё, кстати, я и решаю начать свои опыты по выпрашиванию вещей у преобразователя. Не только не забыл про её былую дефицитность, но и мог получить образец в своё распоряжение, для облегчения визуализации.       Аккуратно собрав листки в стопку, перевязываю их шнурком, найденным в одном из ящиков стола, и двигаю на выход. Давно уже пора было узнать, как дела у Мэлло, не стало ли ему лучше, или наоборот, хуже. Я чувствую себя немного виноватым за то, что так надолго его оставил.       Однако всё пошло не так гладко, как я ожидал. В общей комнате меня поджидает Маркус, сразу же метнувшийся ко мне, вжавший в стену, наклонившийся и нежно проворковавший:       — Ты, оказывается, здесь всё время был, а я жду-жду! Не забыл ещё, что мы должны друг другу, а?       — Встречные долги аннулируются! — зло выплёвываю ему в лицо, пытаясь освободиться.       Но куда там, с моими больными руками и едва ли затянувшейся дыркой в боку, против такого дылды, как Маркус.       — У меня для тебя, в таком случае, три плохие новости, сладенький, — гаденько ухмыляется тот с лихорадочным блеском в глазах. — Первая. Я так не считаю. Вторая. Я очень хочу тебя трахнуть. И третья. Я реально тебя сильней, а кричать, сам понимаешь, бесполезно.       Сглатываю. Правильно сказал классик, имея в виду людей, конечно же, не сайлов: «Ад — это другие»