Chorus

      Всё тело — горит, особенно там, где касается Маркус в данный момент. Я закрыл глаза, не сопротивляюсь, полностью раздет и дрожу. Но не от того, от чего дрожат героини дешёвых романчиков, никакого «трепета». Просто пальцы парня, вероломно меня разложившего на диванчике, покрыты мазью-регенератором, которой он тщательно смазывает мои раны. И это было бы обычным врачеванием, но…       Жарко. Больно. В голове — пустота, а в заднице — наоборот, дополнительное содержание. Маркус умудряется меня не только лечить, но и медленно, даже нежно, трахать. И сложно, слишком сложно сказать, какие у меня ощущения.       — Ты мне нравишься, — шепчет мне на ухо, наклоняясь.       Моложе меня, подросток почти. Но уже выше чуть не на голову, худой, нескладный. И весь — опасный.       — И дело не в том, что ты — мой первый, — усмехается в тишине комнаты. — Ты такой покорный. Мученик, да и только. Сколотить тебе крест — взойдёшь? Ты и сейчас не будешь сопротивляться.       Руки смыкаются на моём горле, стискивают, хоть и не сильно. Распахиваю глаза, дёргаюсь. Маркус улыбается, в очередной раз толкнувшись внутрь меня:       — Наконец-то ты на меня смотришь. Я уж думал — издох. Знаешь, как хочется тебя сейчас убить? О, Ник, не представляй! Ты уже отдал мне своё имя и тело, я же не сволочь, чтобы отбирать последнее? Лучше это сделает кто-нибудь из сайлов. Да. Тогда ты станешь героем. А пока побудешь ещё моей девочкой, хорошо?       Разжимает пальцы, я вдыхаю. Его я сейчас боюсь больше, чем всех инопланетян, вместе взятых. Он сильней меня. Он псих. Я ни за что не отобьюсь, если он и правда решит меня задушить. Убийца. Ему это — раз плюнуть. Киваю. Я согласен.       — Вот и отлично, — Маркус похлопывает меня по бедру, ускоряет темп трахания.       Я смотрю в сторону, чтобы не видеть его полубезумной улыбки. После того, как меня натягивал старый Архивариус-экспериментатор, у меня ещё и близко ничего внутри не вернуло себе чувствительность — боль от отростка сайла, поселившаяся внизу живота, и усиленная повреждённой печенью, забивает всё остальное. Чувствую себя какой-то секс-куклой просто. Такое мерзкое ощущение «попаданца», как будто во мне есть дырочки, от которых больно, царапины и надрезы, и я не могу сопротивляться. Или… не хочу? Маркус это замечает:       — О, девочка моя, мне больше нравилось, когда ты был более заинтересован. Я не мил тебе? Или мне нужно тебя душить, чтобы ты хотя бы шевелился?       — Мне больно, — тихо шепчу.       — Ну извини, принцесса моя, — Маркус поглаживает меня костяшками пальцев по щеке, где уже давненько обосновалась щетина, — тогда я быстро.       Действительно, ускоряется, дышит тяжело. Прижимается ко мне, обнимает, вызывая лишь новую боль в потревоженных ранах. Целует, почти кусает в шею и плечо. Терплю. Закрываю глаза. Что люди, что сайлы: когда насилуют — просто терпи.       Вот всё и закончилось, внутри меня — горячая липкость. Вполне довольный Маркус вынимает член, стряхивает последние капли мне на живот.       — Ты так холоден ко мне, принцесса! Вот, держи, — шлёпает на мою грудь баночку с остатками мази, — ухаживай за собой! Самое важное — просто выжить!       Застёгивает комбинезон и уходит, даже не попрощавшись. Вот кто живёт по собственной же мудрости и ни в чём себе не отказывает. Я же, по своей собственной глупости и доброте, спас чудовище. И если бы знал, что так будет — сомневаюсь, что сделал бы так снова. Потому что платит он мне за спасение — насилием.       Сажусь, стараясь минимально опираться на руки. На листы, рассыпанные по полу, падает грязно-белая капля. Мерзко. Встаю, пошатнувшись. Мне нужно вымыться.       Здесь, в бытность Принца, и в самом деле была оборудована полноценная ванная. Сажусь на унитаз с невиданным облегчением. Такое простое, казалось бы, устройство, а как мне его не хватало! Когда большая часть той гадости, которой со мной поделился Маркус, покидает организм, я обнаруживаю рулончик туалетной бумаги. Подтираюсь. Приятно и это. То, что сайлы предоставляют нам в «казармах» или в доме у Мэлло, имеет лишь отдалённое сходство с нормальной сантехникой.       Душ, который рядом, также обычный, но и сушилки в нём — нет. Но я всё равно смываю с себя и мазь, и грязные потёки. Лучше быть мокрым, чем вонять Маркусом.       Мыло тут — зелёное, крохотное совсем. Но прежде, чем беру его, ловлю себя на мысли: «а что если Принц пользовался именно им, когда…» Да и ладно. Я — искупаюсь, а не повешусь!       Вместо сушилки зато есть полотенце. Вытираюсь и зачем-то аккуратно вешаю обратно. Как будто это уже мой собственный дом, в котором я сам за порядок и ответственный. С другой стороны — это и есть мой дом теперь, доказательственная надпись на двери — имеется.       Разбросанные повсюду листы распечаток хочу сначала собрать, но руки и правый бок заявляют, что это очень опрометчиво. «Потом» — соглашаюсь я с ними мысленно. И так одно только натягивание комбинезона обратно выматывает почти полностью последние оставшиеся у меня силы.       Банку с мазью, упавшую на пол, от души пинаю ногой. Улетела под диван, в самый пыльный угол. Там ей и самое место. Может, я и пассивный терпила, но никак не проститутка.       В Лепрозории по-прежнему пусто, и теперь я этому уже радуюсь. Не все встречи с людьми одинаково полезны и приятны. В коридорах также поубавилось сайлов. Наверное, на ребёнка-сенсацию все уже насмотрелись и разошлись по своим убежищам, проверять, в порядке ли собственные дети.       Когда я прохожу неподалёку от тоннелей, ведущих к центру Улья, Арене и королеве Роя, становится крайне не по себе. Если сейчас меня опять вздумает изнасиловать какой-нибудь инсектоид-беспредельщик, меня не только никто не защитит — у меня просто организм не выдержит. А умирать — очень больно, и очень страшно. И теперь как-то уже и не хочется. Особенно, если такие пригретые на груди змеи, как Маркус, живут и здравствуют. Вот не сдамся и всё.       В домике Архивариуса, по-прежнему полутёмном, меня ожидает довольно хорошее обстоятельство — хозяин не только в сознании, но уже и опирается на передние ходильные конечности. Общается с машиной, что перед ним.       — Мэлло! — зову его.       — Здравствуй, Ник, — отвечает за сайла его машина.       Почему-то хочется подбежать и обнять Архивариуса хотя бы за ногу, но я лишь спрашиваю, подойдя:       — Ты как?       — Мэлло почти в порядке.       И полосы под его глазами, лиловым космосом, светятся белым и голубым. Как будто кусочек земного неба на фоне бесконечной межзвёздной вселенной. Кажется, я романтизирую, но и правда красиво. Бросаю взгляд на картину, что подарил Влад. Так и есть. Те же цвета и подмеченный эстетизм. Значит, не один я отбился головой. С ума сходить в компании — всегда интересней.       — Ты знаешь, что у вас в Улье сегодня случилось? — сажусь рядом с инсектоидом, опираюсь на его согнутые задние лапы.       — Ник о новом сайле? Мэлло знает. Слышит Рой.       — То есть вам не нужно лично общаться? — немного удивляюсь, — Знает один, знают и все?       — Да. Рой — един. Единицы мало оставляют себе — потребности, эмоции. Быт, как говорит хорус.       — То есть всё, о чём мы говорим, знают все?       — Если хотят. Это доступно. Если важно, Архивариусы — сохраняют. Ник, потом, — вдруг резко обрывает меня, и делает неудачную попытку встать.       — Куда! — делаю я попытку его удержать, как будто мои руки могут остановить сайла. — Тебе ещё лежать и лежать!       — Потомство, — просто отвечает мне Мэлло и снова пытается встать.       — Тем более успокойся, — я повышаю голос. — Нормально всё с твоим ребёнком, сам видел. И тот сайл, что твоя стая, тоже. Он тебя не смог разбудить. Веришь?       Несколько секунд Мэлло выжидает, прежде чем ответить. Наверное, просчитывает вероятность того, что я — лгу. Научил же его плохому!       — Да, — отзывается наконец, доказательством чему служит то, что сгибает и передние ноги, вновь ложась. — Ник не хочет зла.       — И никогда не хотел, — откидываюсь на лапы сайла вновь. — Испытывать злость на вашу расу — надоело за три года, а на тебя лично — не могу и всё.       — Почему?       Вот, кажется, я попадаюсь в ловушку Архивариуса из бесконечных и сложных вопросов.       — Привык, — коротко обрубаю и задаю уже свой вопрос: — Не расскажешь мне о Принце, Мэлло?       — Помощник до Ника. Умер.       Вот так, лаконично.       — Не с твоей ли помощью? — подначиваю.       — Ошибка. Неверное поведение. Плохо знал Хорус, психику. Не предусмотрел.       Заметно, что Архивариус — волнуется, снова строит предложения по старой схеме. Да, его проект по изучению людей тогда был под угрозой, и теперь я — его новый подопытный, попытка реабилитироваться. Может, в этом и кроется причина той решительности, с которой он вышел на Арену. Не просто честь, но амбициозность. Обида на очередную попытку спустить весь его труд в отхожее место. Что, впрочем, безрассудного героизма не умаляет.       — Ты не хочешь о нём разговаривать, потому что не хочешь, чтобы эта информация снова появлялась в вашем этом общем «интернете»?       — Да, — просто соглашается Мэлло. — Ник и так знает о помощнике. Ник был там.       — Это-то ты откуда знаешь? — удивляюсь.       Ни одного сайла, которого бы это интересовало, и близко рядом не было, когда мне Влад сегодня показывал «квартиру».       — Запах. Ник был со стаей, — отмечает Архивариус.       — Маркус мне не стая, — раздражаюсь.       — Ник и Маркус, — сайл выговаривает имя тщательно, — как стая.       — Я не хочу этого, — вырывается.       — Ник должен сказать. Прекратить.       — Я не могу, я…       Не хочется признаваться в собственной слабости, в том, что я просто не могу дать отпор. Особенно тому, кто сейчас и сам — уязвим и ранен. Может, я переношу на сайла свои человеческие понятия, но то, что их раса ценит честь, я уже убедился.       — У людей всё не так просто, Мэлло.       — Ник любит Маркуса? — бесхитростно спрашивает Архивариус.       Я чуть воздухом на вдохе не давлюсь:       — Да с чего ты взял?       — Ник ведёт себя нелогично. Сильно. Люди так делают, когда любят.       Чувствую, что вот-вот покраснею. Искренне ли сайл спрашивает, или в его вопросах есть потайное дно, на котором лежит совсем другое — намёк на то, что я чрезвычайно нелепо и нелогично веду себя как раз в отношении его, Мэлло. Меня это самого пугает, а такие вот вопросы вообще панику нагоняют! Придётся выкручиваться, как только можно. И соврать, само собой:       — Я — нет! Не люблю! Это всё он, Маркус!       Не очень-то и большая ложь, это он, в сущности, таскается за мной, как одержимый, пожаловал мне ранг принцессы и личной девочки. Пусть только заживут мои руки, только пусть заживут! Я тогда этому уроду сломаю пару рёбер, наплевать мне, скольких он там убил. Найду управу.       Я не просил его меня «благодарить» тогда, в лесу. И повторно являться — тоже. Мысль-предатель о том, что мне в жизни так хорошо не было, как тогда, на лежаке в его объятьях — душу́ и выбрасываю. Было. И мне, после того, как меня пользовали сегодня, уже не стыдно за то, что я вытворял с Мэлло. Сайл был нежен, пусть ему и было, возможно, лишь «интересно». И не принуждал меня. И делал так, как я просил срывающимся шёпотом. Да, скорее всего, я совершенно поехал крышей, но выберу ещё один такой раз в объятьях и слизи сайла, чем с Маркусом, даже если он — исправится.       Слишком страшно мне от его улыбки, слишком просто он играет смертью — именно играет. Сайлы — те ещё убийцы, устроившие полный геноцид. Но они — не играли. Они просто делали то, что нужно их расе. Здравомыслящей. Целенаправленной.       — Ник добрый. Слишком добрый.       Мэлло сейчас меня фактически отчитывает.       — Я разберусь. Сам, хорошо?       — Если Маркус делает Нику плохо, больно, страшно, то Мэлло вмешается. Ник — стая.       Внутри меня расцветает крохотный лепесток тепла. Опять меня называют «стаей» и собираются защищать. Даже несмотря на то, что сам Архивариус — ранен, и ещё и встать пока не может. Собрались тут, две калеки, друг за друга заступаемся. И я «принцесса» вовсе не для тебя, Маркус. Выкуси. У меня вот какой есть принц — и рыцарь в броне, и конь — сразу, в одном сине-чёрном флаконе. И перед ним никакой человек, а, тем более, психопат малолетний — не котируется.       Смех-смехом, влияние моей низкой психической стабильности — влиянием, а обо мне в жизни никто так не заботился, и не рвался защищать. Не результаты имею в виду, искренность порывов. А ещё опять себя бесконтрольно, подсознательно чувствую уютно. В безопасности. Как будто полулежать в ногах у раненого сайла — лучшее занятие и место на планете всей. Объективно — нет, конечно. Я на море хочу, пока сезон не кончился. Или куда-нибудь к океану на экваторе, где вообще круглый год можно купаться.       Но и эти ощущения смазаны впечатлением того, как сайл катал меня на спине по волнам. Неужели это самое яркое, что я унёс из воспоминаний о летних каникулах? Не так это. Это самое яркое воспоминание всей моей жизни. Если, конечно, в расчёт принимать только хорошие.       — Не надо, герой, — похлопываю Архивариуса по пластинам, — ты уже и так вмешивался достаточно. Я как-нибудь сам разберусь.       — Если Ник хочет, — смиряется сайл.       — А чего ты сам хочешь? — спрашиваю я у Мэлло. — Не Рой. Ты сам.       Задумывается, полосы под глазами тускнеют, почти гаснут. Наконец, отвечает:       — Путешествовать с Ником. Изучать. Быстрее.       Я сопоставляю то, что сайл говорил вчера, с этим его желанием, и в голову закрадывается призрак осознания:       — Вы, когда далеко, не слышите же Рой, правильно? И Рой не слышит. Ты хочешь мне что-то сказать, наедине, ведь так? — и я сразу же быстро добавляю. — Не отвечай!       — Рой уже знает, — отзывается Мэлло. — Слышит.       — Всё равно не отвечай. Не отрицай и не соглашайся. Тогда это будет лишь моё предположение.       Сайл послушно молчит, лишь цвет полосы под глазами перетекает из голубого в бежевый, и становится чуть ярче. Учится, с моей подачи, не только прямому обману, но ещё уловкам и хитростям. Ох, и не тому бы мне хотелось научить инопланетную расу, как представителю человечества. Не обману. Состраданию. Эмпатии. И, возможно, любви? Хотя это я хватил, ага. Хороший из меня учитель, что в жизни и не любил ни разу, и девочку даже не щупал. Сам стал «девочкой». Передёргиваю плечами.       — Можешь мне рассказать хоть немного о том, что вы строите? Ну, в Улье. Для нас. Или это всё секрет большой?       — Не секрет, — отзывается Мэлло. — У Архивариусов такой информации нет. Нужно делать запрос. Архитекторы пользуются, Архивариусы собирают. Не наоборот.       — А Архитекторы — это кто?       Кажется, я теперь знаю, кто были те сайлы на Арене с непонятным знаком на боку.       — Изобретатели. Творцы. Лучше Архивариусов. Архивариусы хотят знать. Архитекторы — творят. Мэлло известно, что большие строения. Дар. Для Хоруса. Быть почти, как Рой. Знания.       — А подслушать ты ничего не можешь? — с надеждой осведомляюсь.       — Могу. Понять многое не смогу.       — Да, да, — вздыхаю. — Специализация.       — Ник просит?       — Если это не навредит тебе, то сделай. Если можно. Мне интересно.       Да. Очень интересно, что же такое придумают сайлы, «равноценное» смерти и плену всех женщин, и вообще всему тому, что они натворили.       — Ник — Архивариус, — полосы под глазами Мэлло — ярчайшие.       — Я и близко не такой умный, — хмыкаю. — Если что-нибудь узнаешь, я тебя — расцелую!       — Как стая у Хоруса?       Я несколько секунд обдумываю смысл вопроса, но потом доходит.       — Ну, так точно — не выйдет, и не упрашивай. Тебе если в пасть язык засовывать, то без него останешься. А если ты всунешь — то он у меня из жопы выйдет, вместе с фаршем из требухи. Только в щёчку, уж прости.       — У Мэлло нет такого.       Похоже, юмора сайл не понял. Чего и следовало ожидать от инсектоида, раса ему, похоже, только учится.       — Куда-то вот сюда, — подползаю к морде Архивариуса поближе, опираясь на локти.       Обхватываю его голову и припечатываю звонкий чмок в область между краем пасти и светящейся полосой.       — Так же — не нужно, — отзывается чёрная машина позади голосом Мэлло.       — Нет, не так же, — сайл тёплый, и обнимать его голову, где пластины не топорщатся, приятно. — Как люди в своей «стае». Только мы её называем «отношения» или «семья». Согласен?       — Заранее?       Полосы светятся жёлто-оранжевым. Хитрый какой. И он сам — добрый, а вовсе и не я. Хочет поговорить со мной, ишь ты. Да ещё и о том, что Рой знать не должен. Хотел бы я знать, о чём же.       — Давай сначала договоримся. Ты узнаёшь, что сможешь, а расскажешь — потом?       Сайл, кажется, понимает, какое именно «потом» я имею ввиду. А вербально от меня — всё чисто, не прикопнёшься.       — Да, — соглашается сразу.       — Тогда — демо-версия. Только один! — усмехаюсь.       И дотрагиваюсь губами до одной из пластин у глаз сайла, провожу медленно языком. Когда Мэлло балансировал на грани жизни и смерти, а я замирал, вцепившись в его шкуру, совершенно не ощущал ни вкуса их, ни запаха. А теперь как будто целу́ю форзац старой книги, выхолощено-омертвевший, чуть с кислинкой конторского клея и запахом сушившихся меж страниц листьев клёна. В детстве от старой пожелтевшей хрестоматии часто отлетали маленькие хрупкие частички, имевшие точно такие же вкус и аромат.       И, как и тогда, во рту — мягкая пыль, чуть прилипающая к зубам. Кажется, я понимаю, что произошло.       — Мэлло, — укоряю я. — Как давно ты купался?       — Мэлло не мог, — как-то даже жалко оправдывается сайл.       А я — тоже хорош. Он и правда — не мог. Сам-то я, подранный и поломанный, мылся часто? То-то же. Даже совестно.       — Я что-нибудь придумаю тогда, — заявляю, как всегда, вообще не подумав.