Chorus

      На что у меня хватило фантазии и ума — так это раздобыть ту самую ткань из рабочего помещения сайла, в которую он меня укутывал. В пыточную комнату, что служила Мэлло «душевой», я и не заглядывал. Наверняка точно так же, как и в остальном Улье — зловещий блеск острых поверхностей и лабиринт механизмов, случайно приведя в движение которые я рискую превратиться в жюльен.       Можно было бы, конечно, «попросить» у машины-преобразователя что-нибудь подходящее, но я тоже решил не рисковать и не начинать свои опыты с материализации колюще-режущих предметов — повреждений разной степени тяжести мне в последнее время было более чем достаточно.       Поэтому, вооружившись лишь тканью, которая оказалась весьма объёмной и тяжёлой, возвращаюсь к Мэлло, на ходу раздумывая о том, как и для чего она использовалась до моего появления в этом передвижном доме. Очень новой она не выглядит, хотя и сложена была бережно и аккуратно. Точнее, скатана в рулон. Хотя зачем гадать, если можно просто спросить?       — Мэлло, — окликиваю я сайла, — я возьму?       Инсектоид не мог меня не услышать, но отвечает с задержкой:       — Да.       — А для чего она вообще? — как бы непреднамеренно интересуюсь.       — Это родильная ткань. На неё Рой принимает потомство.       — Тогда я, наверное, не буду…       — Бери, — как будто настаивает сайл. — Интересно.       А если Архивариус так говорит, то желательно осуществить задуманное. Я же его «проект», и должен оправдывать вкладываемые средства. Поэтому подбираюсь к боку Мэлло, разворачиваю ткань и, обернув ладонь краем, провожу по одной из пластин.       Счищается тонкий слой пыли, и немного обламывается линия края. Я провожу тканью повторно, как бы зачищая грани. Вот почему пластины у сайлов всегда блестящие и острые — они растут, а изношенная кайма — обламывается.       Мэлло приподнял голову и наблюдает за тем, чем я занят. Очистив одну пластину, оборачиваюсь к нему:       — Сойдёт?       — Нет.       Обескураживающий такой ответ. Но вполне в духе сайлов. Нахмурившись, упрямо ворчу:       — Лучше, чем было, свинота.       — Мэлло не свинья. Мэлло — сайл.       Усмехаюсь. Какие же мы всё-таки разные. Таких элементарных вещей не понимает. Стараюсь разъяснить, как ребёнку:       — Мы просто так говорим. Называем друг друга животными, но имеем в виду их характерные черты. Собака — злая, осёл — упрямый, а свинья — грязнуля.       — Правда? — Архивариусу почти получается передать вопросительную интонацию.       — На самом деле — нет, — честно признаюсь. — Обобщённые понятия.       — У Хоруса много таких, — соглашается сайл.       — Ну, если что, спрашивай, я вс…       Замолкаю, потому что отвлёкся, и ткань, зацепившись за одну из пластин, с треском разорвалась. Края дыры сжались гармошкой, что ещё сильнее её расширило. Под глазами сайла мелькнул всполох цвета, но тут же погас.       — Я, это… — пытаюсь разгладить, но замечаю, что это не совсем ткань.       Нет нитей, просто монолит, а там, где разрыв, гофрированные теперь края как будто запеклись по самой кромке. Ну, а чего я ждал от инопланетного материала?       — Продолжай, — настаивает сайл.       — Но она же… нужная, ценная! — пытаюсь возразить.       — Мэлло на ней родился, — подтверждает мои догадки сайл. — Предок. Предок предка. Это с родины Роя.       Наверное, так чувствует себя турист, расколотивший в музее китайскую вазу династии Мин. Всё, что связано с родной планетой сайлов, как я замечаю, — почитаемо. Тот же песок на арене. А я фактически специально угробил не только общую для Роя ценность, но ещё и предмет, важный лично для Мэлло. Молодец, нечего сказать.       — Я её порвал, — сокрушаюсь.       Цветовая полоса инсектоида загорается вопросом или недоумением, но затем сайл объясняет:       — Для этого и нужно. Рвать. Потомство рвёт.       Я видел, как ведут себя младенцы, размахивая ручками и ножками. А если этот «ребёночек» весь в острых пластинах, на лапах — зацепы, изо рта течёт кислотная слюнка… бр-р.       — Её можно зашить?       — Починить? — переспрашивает сайл. — Можно. Продолжай.       Укоряю себя за тупость. У чужих есть машины, которые могут синтезировать вообще всё, что можешь вообразить. А уж починить кусок тряпки — точно не проблема.       — А как вы… ну, рождаетесь? — воспользовавшись возможностью, интересуюсь.       Мэлло отвечает весьма охотно:       — Личинка растёт. Слышит Рой. Потом, когда время рождаться — Рой слышит новую единицу. Выпускает.       — То есть, вроде как роды принимаете? Спускаете раствор, расстилаете ткань… А что носитель? — задаю я самый важный для себя вопрос.       И вот теперь сайл медлит, но с ответом — не лжёт:       — Погибает. Всегда. Рой пытается предотвратить.       — Но не получается, да? — комкаю тряпку, к которой вдруг начинаю испытывать ненависть. — Ещё бы, ваши эти личинки врастают в плоть!       — Гибнут не от повреждений, Ник, — растолковывает Мэлло. — От потери. Тоски. Не могут жить.       Видимо, детёныши сайлов так изменяют сознание несчастных носительниц, что они превращаются просто в инкубатор, но не с питательными веществами, а с эмоциями. Хотя… многие женщины и так добровольно отдавали детям вообще всё, забывая про себя самих. Но хотя бы своим детям, а не инопланетным монстрам!       — А та девушка… тоже?       — Да, — подтверждает Мэлло. — Рой надеялся, что раз Хорус не един, то носитель справится. Нет. Не вышло.       Умерла. Значит, и та, заточённая в колбе совсем рядом рыжеволосая красавица — тоже умрёт. И нет никакого шанса помочь ни ей, ни остальным — даже если оторвать потомство сайлов насильно — всё равно ничего не даст. Слишком поздний срок. Скоро и сын Мэлло появится на свет, как и его отец, и отец отца, — через смерть невинного создания.       Жутко. Дико. Вызывает болезненный спазм в груди. Но с этим уже ничего нельзя поделать. Только смириться. Надеяться, что Влад всё же прав, и женщины в колбах не единственные. Или на то, что когда Рой улетит, в мире останется хоть одна исправная лаборатория, где сохранился хоть один эмбрион-девочка, или хотя бы генетический материал — электричество сайлы не отключали, а сожрать совсем уж всё точно не смогли. Надежда-призрак. Но хоть какая-то.       — Ник скорбит?       — Да, — отзываюсь. — Но не злюсь.       На это сайл молчит, лишь под глазами остаётся тусклое свечение. А я, чтобы успокоиться, продолжаю протирать пластины уже осторожнее, до тех пор, пока руки не устают, и едва зажившие кости не начинают мучительно ныть. А я ещё и до половины тела Мэлло не добрался. Пластин только на вид кажется, что несколько десятков, под большими скрыты средние и совсем мелкие, и в общей сложности их сотни, если не тысячи, и не имеют никаких просветов. Кожу, видимо, только на животе и можно разглядеть, но сейчас у Архивариуса там — месиво из стяжек и кровавых корок.       И почти успокоился. Просто получил прямое подтверждение того, что и так знал. Уже ничего не изменишь, особенно моими слабыми силами. Первостепенной задачей всё равно, как завещал Маркус, является моё собственное элементарное выживание. А значит, нужно беречь остатки здоровья.       Как только я, утомившись, сажусь в ворох «родильной ткани», Мэлло вновь пытается встать. Но если на передние ноги у него получается твёрдо опереться, то на уцелевшую среднюю — никак.       — Ну и куда ты опять собрался? — осведомляюсь. — Мы же уже договорились, лежи!       — Стая, — коротко бросает.       И в самом деле, лиловый сайл, «опекун» Маркуса, вернулся. Просеменил к Мэлло, явно о чём-то с ним общается телепатически.       У меня сжимаются кулаки в бессильной злобе, но от этого боль в руках усиливается, а больше — ничего. Так-то он следит за своим помощником! Хочется спросить, знает ли он, что вытворял Маркус пару часов назад, и знает ли, где он сейчас шляется? Немного понаблюдав, как они сплетаются «руками», склонившись друг к другу, раздражённо говорю:       — А ничего, что я тоже «стая»?       — Стая? — вдруг переспрашивает меня лиловый сайл.       Оказывается, на нём передатчик. Что даже к лучшему. Я складываю руки на груди, усаживаюсь поудобнее и цежу уже слегка насмешливо:       — Да, стая. Хотя для Мэлло, не для тебя.       — Мэлло? — продолжает изумляться, полосы под глазами зажигаются.       — Объяснитесь уже там, между собой, — фыркаю.       И они действительно продолжают общаться, но явно более активно — эмоции пробегают всполохами цвета у обоих. Мэлло первый расцепляет «объятья» и смотрит на меня:       — Требование доказательств.       — И как же я должен это доказать? — возмущаюсь. — Ты сам меня определил, а я — оправдывайся?       — Добровольные отношения.       — Ну да, я согласился! — раздражаюсь.       — Нет, Ник, — Мэлло, кажется, не хочется произносить это. — Имитация размножения. Секс.       Лиловый сайл, отойдя, чуть опустил голову, разглядывает меня. Индикаторы настроения — оранжеватые. Не так-то прост, понимает, что условие он поставил справедливое, но невыполнимое. Ни один нормальный человек полностью добровольно, без всякой выгоды, под сайла не подставится. Ну, это нормальный человек, а не я, да ещё и с задетой гордостью. К тому же, Мэлло серьёзно ранен, и вряд ли способен на «имитацию размножения». Более того, он ни разу не насиловал меня. Значит, я вообще ничем не рискую, бросив небрежное:       — Сейчас?       — Скоро, — отзывается лиловый. — Ожидание.       Строит речь он намного хуже Мэлло, но я понимаю. Это что-то вроде престижа, берёт «на слабо». То есть, если мы прямо сейчас, прямо на его глазах, не займёмся развратом — ничего страшного, конечно, но… всегда есть «но». Я так и не буду считаться стаей, а Мэлло окажется посрамлён, и то, что он мало на что способен сейчас — неважно. Единица Роя должна выполнять функции и обязанности или умереть, так же?       Встаю, подхожу к раненому Архивариусу ближе, нерешительно касаюсь застёжки комбинезона. Что именно делать — почти не представляю. Может быть, как в прошлый раз, просто погладить? Но созерцая месиво, в которое превратился живот сайла, я не уверен, что с детородным органом у того всё в порядке. А уж как не причинить ему боль и вовсе неизвестно.       Как только нерешительно дотрагиваюсь до самой целой на вид пластины, проверяя, можно ли на неё опереться, Мэлло оборачивается, фокусирует на мне все шесть глаз:       — Ник… — но не договаривает.       Как по команде, оба сайла вдруг резко поднимают головы, полосы-индикаторы синхронно вспыхивают.       — Арена, — громко говорит лиловый сайл. — Идти.       И, высунув язык-плеть, обвивает меня им и забрасывает на спину. Ударившись о пластины, ойкаю, и возмутиться такому обращению не успеваю — уже похищен и унесён из дома. Что? Арена? Драться со мной удумал? Не много ли чести? Ничто же не помешало бы ему расправиться со мной прямо на месте, или в любом коридоре Улья, только если не какая-нибудь неизвестная мне традиция или закон.       В любом случае, пока сайл несётся гигантскими скачками, при каждом из которых пластины впиваются мне в бока, а острый язык сдавливает рёбра, я не могу и попытаться сбежать. Впрочем, бегство от инсектоморфов дело заведомо гиблое — они не только с машину размером, они и скорость развивают автомобильную.       По начавшемуся крутому спуску вниз понимаю — Арена близко, и не успев додумать, уже сброшен на серый песок. Кашляю, сажусь, и передо мной предстаёт картина, кажущаяся перформансом, кадрами из фильма, но никак не реальностью.       На песке, потемневшем от крови — Белоснежка. В него вцепился Влад, половина лица которого также залита кровью. А чуть поодаль один из его сайлов-родителей, тот, что Архивариус, держит, вжимая конечностями в почву Арены, извивающегося Маркуса.       И всё это — тихо, как будто вырубили звук или я оглох. Вскакиваю, бегу к Владу. Вблизи понятно, что у него на лице — жуткая рана, и в наличии ли ещё глаз — неизвестно. А у альбиноса, бессознательно лежащего — бурые пятна на комбинезоне, на груди, животе, руках… Им обоим срочно нужна помощь, и я уже хочу закричать сайлам, что не время просто так стоять, как на арену влетает третий, желтовато-бурый, и кидается к Белоснежке, едва не наступив на меня и Влада.       Это его, альбиноса, сайл. Тот самый, что не обращал внимания на своего питомца, только трахал по предварительному уведомлению. Теперь же — легко поднял над песком, прижал к грудным пластинам тёмно-коричневыми «руками», оттолкнул Влада, да так, что мальчишка отлетел на пару метров, хлопнувшись на бок, и моментально понёсся прочь.       И только теперь появляется первый звук, тоненький скулёж и плач. Подбегаю к Владу, помогаю ему сесть, убираю пряди волос, слипшиеся от крови, но он тут же прижимает к ране шарф, не давая мне ничего толком разглядеть, и шипит от боли.       — Что здесь… — начинаю было я.       — Вот он, — перебив, «вампирёныш» — тычет в сторону Маркуса, который уже перестал сопротивляться, заметив, что и его сайл здесь. — Это он всё!       — Подожди, успокойся, — пытаюсь неловко обнять Влада.       Но тот отстраняется и цедит:       — Мы с Адамом гуляли, понимаешь! Свидание! Тут красиво! А он!       Всхлипывает, по лицу его текут слёзы, сопли, кровь, всё вперемешку с песком и грязью, в обрамлении испачканных волос. На шарфе расползается тёмное пятно, комбинезон забрызган, а руки уделаны по локоть в крови Белоснежки.       — Всё, успокойся, — трясу его за плечи. — Адам жив?       — Д-да, — всхлипывает.       — Значит, и жить будет. Я же не сдох! Полечит его сайл, успокойся!       Это никогда не успокаивает, мальчишка рыдает ещё горше, навзрыд, и кажется сейчас особенно маленьким и жалким. Краем глаза замечаю, что двое сайлов сблизились, и явно о чём-то, или, скорее, о ком-то, распластанном на песке, спорят.       — Ну-ну, — пытаюсь вновь убрать с лица Влада налипшие волосы, утереть кровь, — всё образуется.       Мотает головой, отчего переплетённые косы купаются в пыли и волокутся по песку, как змеи:       — Нет, не будет нормально! Он просто пришёл, подошёл к нам, поздоровался и…       — Чем он тебя так? — интересуюсь.       Конечно, мальчишке нужна помощь, он в шоке, может не осознавать, насколько сильно ранен, и потерять много крови. Но сам я — ничего не сделаю, а сайлы позади — вот-вот сцепятся.       Сверкают яркими полосами под глазами, перебирают конечностями, мотают головами. Им не до нас сейчас, видимо. Лиловый хочет отбить помощника, а «папа» Влада его ни за что не намерен отдавать. Оно и понятно.       — Н-не знаю, — хнычет «вампирёныш». — Может, и ножом. Просто ударил, а Адам…       Давится слезами, и я принимаю решение увести его прочь отсюда, всеми правдами и неправдами — между сайлами сейчас, похоже, разыграется настоящий гладиаторский бой, как и те, что я видел ранее, только не церемониальный. Хватаю за руку, но мальчишка сопротивляется:       — Нет, нет! Не пойду!       В истерике, что с него взять. Не чувствует себя больше в безопасности. Так и я, уже каждого угла шугаюсь, и если Маркус меня всего лишь насиловал и глумился, то на него — напрямую напал, и Адама на его глазах зарезал.       Оглядываюсь, как проверить, не зацепят ли нас сайлы, когда начнут драться, так и поискать нож или другое оружие, с которым Маркус напал на парочку. И натыкаюсь на его взгляд.       Маркус лежит на песке, хотя сайл его уже не удерживает, и смотрит на меня с Владом. Без ненависти, без мольбы. А так, несколько расфокусировано. И совершенно безумно.       Он окончательно спятил, понимаю я. То, что он вытворял со мной, было так, первым актом пьесы. А что им могло двигать? Да никто не знает, у психов нет в поведении ничего, поддающегося логике! Как, например, вот это.       Закидывает руки за голову, изгибается и хохочет. Весело, искренне, заразительно. Эхо хохота отдаётся от стен Арены, распадается, множится, уносится вверх отголосками.       Сайлы замирают, Влада вдруг начинает бить крупная дрожь. Вскакиваю и, пройдя пару шагов, вижу на песке продолговатый блестящий предмет. Только подхватить его, только пробежаться и вбить его в хохочущую глотку, избавить сайлов от дилеммы, отомстить… и я ускоряю шаг.