Chorus

      — Тебе снятся сны? — спрашиваю в потолок, но не сомневаюсь, что меня услышали.       Белоснежка наклоняется надо мной, и с крайне озабоченным видом машет рукой:       — Эй, ты хоть помнишь, как тебя зовут, где ты?       Вздыхаю, сажусь, осматриваюсь. Тело подозрительно лёгкое, но, в то же время, как и не моё вовсе. Вместо комбинезона — какие-то повязки, но ни боли, ни какого-либо другого дискомфорта не ощущается, только тихий звон в ушах.       — Меня зовут Ник, ты — Адам, мы в грёбаном Улье, и ты с какого-то хуя пнул меня ногой, хотя я тебя не трогал, — огрызаюсь.       — А я уж хотел тебя сразу прирезать, если не в себе будешь. Как и Маркуса надо было.       Адам сжимает кулаки. Под тканью его комбинезона, точь-в-точь такого же, как мой — чёрного, с зигзагом на груди, теперь скрываются, без сомнения, страшные шрамы. Решаюсь подбодрить:       — Ты вполне себе жив, а я так и вообще хорошо себя чувствую. Обошлось.       После этих моих якобы ободряющих слов Адам вдруг резко меняется в лице, и его лилово-алые глаза кажутся провалами в бездну.       — Ходить можешь? — спрашивает меня сухо и резко.       — Да, и даже бегать! — отзываюсь нарочито весело.       — Пойдём, — делает знак рукой.       Вскочив на ноги и убедившись, что я явно живее всех живых, бегло осматриваюсь.       Ещё одно «имитированное жилище», наверное, самого альбиноса или кого-то из других парней. Просторно, уютно, обжито. И лежак на полу, с которого я поднялся, кажется лишним, находящимся явно не на своём месте. Как и аккуратно сложенный комбинезон, поверх которого лежит браслет.       Раздумывать, как они и я сюда вообще попали — некогда, одевшись, я тороплюсь за Адамом в другую комнату.       Там — что-то сродни утопическому райскому уголку, который так любили показывать в сопливых мелодрамах или в рекламах безумно дорогой мебели на заказ.       Спальня, белая-белая, но не как больница, а уютным и тёплым цветом. Пушистый ковёр, небольшой комод, полки. Роскошная, огромная кровать, оформленная, как и вся мебель, в светлое дерево и металл. А вот на кровати…       Я не сразу узнаю Влада, таким худым и маленьким он сейчас кажется. Как будто крепко спит, но слишком уж неестественно-ровная у него поза, слишком редко поднимается и опускается одеяло на его груди, натянутое едва не до подбородка. А ещё…       Его шикарные, длиннющие, густые, но всегда ухоженные и заплетённые волосы — отрезаны или даже сбриты, и на голове теперь красуется какой-то тугой белый чепчик… повязка, прикрывающая Владу ещё и левый глаз.       — Что… что с ним? — выдыхаю я очень тихо, хотя разбудить его можно не опасаться.       — То, чем его ударил Маркус, — Адам, присев на край кровати, отвечает глухо и не сводит взгляда с любимого человека, — отломилось. И осталось внутри… в мозге, понимаешь? Я уже в себя пришёл, и Влад… выглядел нормально почти, а потом… упал.       Белоснежка сглатывает, видно, что слова ему даются с большим трудом, что ему больно рассказывать об этом, но всё же продолжает:       — Сайлы отвезли его в больницу, нашу, Дылда его прооперировал, осколок достали… дышит он сам, иногда даже чуть двигается. Прогноз, как говорится, благоприятный… — голос Адама вздрагивает, он замолкает так надолго, что мне приходится осторожно поддержать разговор.       — Но?       — Но я не знаю, когда и каким он проснётся, — резко выдыхает Белоснежка. — Мозг был повреждён и… может быть, это уже будет совсем не тот Влад, которого мы знаем, которого я…       Замолкает, так и не сказав самого главного. Понимаю. Только не при мне. Но на неприятном, бледном лице и так всё слишком ярко отражается. Многое говорит и поза, и сжатое в пальцах одеяло.       История нежной и неловкой, только-только проклюнувшейся любви между ними вмиг превратилась в кровавый ужас, боль и трагедию. Я переживал за Адама, его раны казались такими страшными даже в сравнении с травмой Влада, но оказалось…       И Белоснежка прав. Шанс на то, что Влад очнётся тем же жизнерадостным мальчишкой-художником, потрясающе открытым миру, который даже сайлов смог назвать своими родителями — очень мал. И чтобы как-то отвлечь Адама, спрашиваю:       — А со мной-то что было?       — А ты не чувствуешь? — оборачивается альбинос, щурясь. — Да так, пустяки почти. Перитонит, заражение крови тебя обошло. Чертовски везучий ты малый, Ник.       — Не сказал бы.       — А то нет. Сколько раз тебя уродовали, насиловали, чуть ли не выкручивали? А смотри-ка, живой, и даже бегаешь. Кстати, скажи спасибо Дылде. Он тебя лечил. Ну, не только он, но в основном. Оперировал — так точно он.       Заметив моё наверняка недоверчиво-озадаченное выражение лица, Адам добавляет:       — Что, неожиданные музыкальные инструменты по лесным насаждениям расставлены?       — Рояли в кустах, — усмехаюсь.       Всё же коммуникаторы не всегда переводили адекватно, особенно с пословицами и разными фразеологизмами выходила иногда полная белиберда, как сейчас.       — Я так и сказал, — пожимает плечами Белоснежка. — Ну да, Дылда — врач, молодой, но уже практиковавший хирург, кстати. Ты просто с нами мало общался, чтобы это знать. Я, например, повар. Кстати, есть хочешь?       До этого вопроса я вроде как не чувствовал голода, а теперь понял, что зверски хочу есть. И поэтому энергично киваю.       — А то нет, — хмыкнул Адам. — Пойдём, соображу тебе пожрать.       Встав с кровати, он ещё несколько секунд смотрит на Влада, потом резко отворачивается и уходит, я тороплюсь за ним.       — Я тут за вами обоими вроде как приглядываю, — боковая комната оказалась кухней, и Белоснежка возится там с преобразователем. — Переворачиваю, вытираю, всякое такое. Как только самому полегчало, так и начал. Хорошо, что ты оклемался, Влада как-то приятней трогать.       — Вот уж спасибо, — бурчу в смешанных чувствах, присев на один из стульев вокруг стола.       Оформлена кухня очень красиво, с едва уловимым национальным оттенком, я долго приглядываюсь ко всем мелким предметам, прежде чем додумываюсь. Италия. Значит, Адам всё-таки итальянец, и это явно его жилище.       — Тебе вообще нужно сидеть, жевать и не отсвечивать. На вот, — Белоснежка ставит передо мной тарелку, на которой красуется кусок питательного концентрата.       Тоже мне повар. Криво ухмыляюсь, но только до тех пор, пока не откусываю. Да это же…       — Пицца… — изумлённо выдыхаю.       — Ага, — чуть улыбается Адам. — Заставить эту машину сделать настоящую пиццу почти невозможно, а вот вкус мне удаётся. Не всё получается, например, панна-котта никак не поддаётся. И этот ваш борщ. Так что извини.       Я мотаю головой с набитым ртом, мол, ничего страшного. Никогда бы не подумал, что мне удастся ещё хоть раз ощутить хотя бы вкус кусочка пиццы. А если глаза закрыть, так я и вовсе как в забегаловке с итальянской кухней, и очень колоритен говор Белоснежки.       — Я рад, что тебе нравится, но доедай и выметайся. Обрадуй своего сайла, что не сдох. Он задолбал по пять раз в цикл приходить и спрашивать.       — В смысле приходить? — я едва не давлюсь.       — Да он живее всех живых, давно уже бегает. На них всё заживает… ну, как на них же, — Адам разводит руками, не найдя подходящего сравнения.       — А сколько я тогда провалялся?       — Да не знаю я! В Улье время не имеет значения, а циклы не совпадают с сутками, потому даже если будешь спрашивать — не посчитаю. Найди внешнее окно, выгляни. Снег лежит — значит, зима. Снега нет — не зима.       — Твоя логика имеет один недостаток. Мы в Перу, в грёбаной степи, если не пустыне.       — Я забываю, — Адам трёт лоб и морщится. — Я снаружи больше двух лет не был. Сначала мой сайл меня брал с собой… но я ему редко нужен… сам знаешь, для чего. А потом я сблизился с Владом, и как-то всё равно стало, что там, снаружи.       — То же самое, как в Улье. Никто не покидает городов, неба не видно. Иногда только падает снег или листья летают. Ну, ещё температура меняется. А так… никакой разницы.       — Ник, — зовёт меня Адам глухо. — Ты же знаешь, что сайлы заберут нас с собой. И всю оставшуюся жизнь мы проведём в этом Улье, в этих же стенах, на том же положении. И выход из этого только один…       — Ты ещё скажи, что Принц был прав! — вскакиваю, едва не опрокинув стол. — И тебе вообще должно быть всё равно, лишь бы Влад был рядом!       — Много ты понимаешь.       — Достаточно, — бросаю ему напоследок, уходя.       В общей комнате никого нет, и спросить о времени нет возможности. В Улье, похоже, нет никаких календарей, и на браслете у меня горит только «завершение цикла». Но какого из них по счёту? Всё же сайлы как-то считают время, Мэлло без труда называл и свой возраст, и длительность полёта Роя. Может, считают какие-то машины, может, единый разум всех сайлов. Неудивительно, что Адам, прожив здесь так долго, утратил ощущение времени. А вот Влад почему-то нет, сразу пояснял, сколько я был без сознания, и так категорично заявлял, что ему тринадцать.       При мысли о нём внутри сжалась боль, граничащая с обидой. Неправильным, нереальным кажется то, что в этом гнезде огромных, почти безразличных инсектоморфов, до которых даже дотронуться нельзя, чтобы не порезаться, самым страшным оказался человек.       Возвращаться в то место, что теперь имитирует мой дом, видеть кривоватую надпись «Nick» на двери, а потом сидеть на оранжевом диванчике в пожирающем душу одиночестве мне крайне не хочется. А вот увидеть Мэлло — очень. Я… соскучился, наверное? Мотаю головой, пытаясь отогнать это чувство. Просто кто, как не мой Архивариус, может знать все подробности.       Решаю отправиться туда, где припаркован его домик — как звать сайла через браслет я, по своей недалёкой тупости, так никого и не расспросил. По коридорам туда-сюда деловито снуют инсектоиды, иногда посматривая на меня, но только затем, чтобы случайно не зацепить. Я надеюсь, что после того, как мой Архивариус доказал на Арене, что меня трогать не стоит, никто и не будет.       Но дойти не успеваю, едва на половине дороги из-за поворота в очередное ответвление Улья на меня резво выскакивает Мэлло собственной персоной, перебирая пятью ногами едва не резвей, чем когда был здоров. И на одну из них, переднюю, не успев затормозить, я натыкаюсь с размаху. Как в нашу самую первую встречу, но теперь уже — не падаю, потому что меня мгновенно подхватило и обняло щупальце-язык, и я мягко уткнулся в подставленную сайлом голову, ровно между глаз, подсвеченных снизу голубым и белым.       И ничего другого не осталось, как обнять Архивариуса и потереться давно и капитально небритой щекой о его прижатые пластины. Теперь уже невозможно скрыть, что я очень рад его видеть. Но и не нужно, наверное.       Молчит, и я, выпустив его голову из объятий и вновь твёрдо встав на ноги, вижу, что передатчика меж пластин нет. Значит, он не услышит меня и не ответит.       Но и без слов понятно, что и сайл ждал нашей встречи и озабочен мной. Скорее всего, во всех смыслах, слишком уж часто оглядывается, проверяя, иду ли я за ним, не отстал ли. Нет уж, теперь никуда не отойду и ни в какие проблемы влезать не буду. Хватит. Никакого своеволия, я буду ходить везде только в его сопровождении, а без его общества — тихо сидеть, кушать, спать. Никакой больше самодеятельности.       Пока идём, в несколько непривычном и даже напрягающем молчании, украдкой рассматриваю затянувшиеся раны сайла. На морде остались повреждённые кислотой пластины, с животом пока не понятно, а вот на месте конечности образовалось какое-то нагромождение из маленьких, колючих пластин, которое иногда шевелится. Отрастающая заново ходильная лапа, вот что это такое. Удивительно для меня, как для человека, но обычно для сайлов.       В домике Архивариуса, где я вздыхаю совсем свободно, ощутив себя в полной безопасности, терпеливо дожидаюсь, пока сайл закрепит преобразователь, услужливо поданный ему машиной-изучателем, что теперь кружит вокруг меня, моргая светом, и если бы имела хвост, наверняка бы им виляла, по-собачьи радуясь.       — Ник, — это единственное, что слышу.       — Так-то ты приветствуешь свою стаю! — чуть не обижаюсь. — Ничуть и не рад! Значит, я буду спрашивать. Как сам? Как сын, не вылупился ещё? Какие новости?       — Много вопросов, Ник, — Мэлло как будто укоряет меня.       — Так ответь хоть на один! — бурчу.       — Мэлло восстановился. Сын не вылупился, Рой его не слышит. Стая… — тут сайл делает паузу, как будто подбирает слово. — Проблема.       Я сажусь на пол, поджав под себя ноги, и похлопываю изучатель по тёплому боку. Машинка вновь, похоже, вернулась к обязанностям опеки надо мной, и теперь честно греет.       — Ты полюбил другого? — криво ухмыляюсь, хмыкнув.       — Любовь — нет понятия, — уведомляет меня Мэлло, но поясняет: — Нельзя назвать стаей Ника открыто. Ник — не часть Роя.       — Вот как, — тяну. — Значит, ты мне наврал всё, пока было «интересно», а теперь соскочить хочешь? Нет, не выйдет. Не убедил.       Во мне, скрестившем сейчас руки на груди, говорят чистое упрямство и обида. Мне было бы и легче не быть «стаей» Архивариуса — ничего, кроме бесконечных травм это не принесло, но теперь было уже досадно.       — Мэлло хочет Ника, хочет стаю. Другие единицы Роя — не понимают. Архивариусы, Архитекторы. Не было так. Нельзя.       — Ой, просто признай, что хочешь меня трахать, вот и всё, — зло цежу. — Не надо тут про отношения. Я, как видишь, не сайл, и не могу быть «стаей», даже если согласен.       — Ник согласен? — полосы Мэлло светятся ярко, цвет похож на тот, что выражает удовольствие.       — Ну да, — пожимаю плечами. — Твой фиолетовый друг же просил «доказательства». А они, как я понимаю, секс. Так дело-то невеликое, хоть сейчас нагнусь, особенно если ты пообещаешь быть поосторожней. Только это ничего не решит.       — Решит, — возражает Мэлло. — Но не личное дело. Ритуал. Проводят единицы сами, Рой узнаёт. Но Ник не может позвать Рой, ответить.       — Ну да, не могу, — кривлю рот.       — Мэлло и Ник могут не сказать Рою, что стая. Показать. Многим.       — То есть ты предлагаешь выйти на Арену и трахнуться там, чтобы все видели? — истерично усмехаюсь.       — Не Арена. Но многие. Сомневающиеся. Желающие. Будут смотреть. Но… — сайл чуть ли не впервые замолкает, не закончив мысль вслух, а лишь оформив её в цвет полос под глазами, но столь сложный, что я не разберу.       — Что? — нервно переспрашиваю.       — Хорус называет это «позор». Это — наказание для Ника.       Обхватываю голову руками и едва не подвываю от накатившего внезапно приступа истерического смеха и едва могу из себя выдавить:       — По каким законам? Средних веков? Да вы нас уже три года трахаете без зазрения совести где попало в любой компании, и плевать хотели, насколько это унизительно! Думаешь, есть теперь хоть какая-то разница, сколько пар глаз будет смотреть на то, как я добровольно дам в задницу, если до этого никого не ебало, сколько будет наблюдателей того, как меня насилуют? Наказание? Тогда скажи мне, раз такой умный, за что мне и всем остальным — вы? Вы и есть наказание, боль и смерть, а унижения я так и быть, потерплю. Что, первый раз, что ли!       — Ник не так понял, — пытается объясниться Мэлло.       Но я его резко перебиваю:       — Как понял, так и понял. И если тебе не терпится меня трахнуть, да ещё и чтобы зрители были, так давай с этим быстрей разберёмся, пока я ещё не сдох! Только в порядок себя приведу, — зло выплёвываю.       Мэлло молчит, и по тусклому свечению полос не разобрать, рад он моей реакции или надеялся на обратное. Но я теперь уже точно не отступлюсь. Желают видеть мой позор? Пусть приходят. Подумаешь, просто ещё раз встать на колени, опустить голову, закрыть глаза и терпеть, пока всё не закончится. Иначе я так и останусь предметом для насмешек Адама и других парней, да и к Мэлло уважения не прибавится в Рое, явно. А я очень и очень многим ему обязан, по крайней мере, хоть я и попадал в неприятности только потому, что встретил его, мой Архивариус честно и бесхитростно пытается всё исправить.       А ещё довольно стыдно признаться, но когда я, стоя под душем, прикрыл глаза и всего на пару мгновений задумался о том, что Мэлло будет прижимать меня к себе, осторожно ласкать и даже брать, организм среагировал почти моментально, наградив меня за фантазии полноценным стояком.       Фыркнув, я перекрываю воду и раздражённо шлёпаю по члену рукой, шипя от досады. И вдруг замечаю на локтевом сгибе ряд маленьких тёмных точечек и небольшой синяк под ними. Уколы. Обезболивающее. Вот почему мне то нервно, то эйфорично, и даже когда я трогал свежий шрам на животе, то ничего не почувствовал.       Значит, нужно становиться «стаей» Мэлло поскорее, пока эффект от препаратов не прошёл, и боли резко не обострились. Наверное, я и склизкого члена внутри почти не почувствую.       Усмехнувшись, решительно берусь за опасную бритву, раскрываю её. Но никаких маниакальных или суицидальных мыслей у меня нет. Я хочу просто побриться. На меня же придут смотреть…