Chorus

      Чихаю. И это уж точно не может быть сном — никто никогда во сне не чихает. Но как только открываю глаза — кажется, что они ещё закрыты. Глухая темнота. Пытаюсь сесть, но лбом тут же припечатываюсь обо что-то твёрдое, а руки сминают холодные, липкие и гладкие лепестки. Пахнет мёдом, горечью и по́том. Душно. Хочется заорать, потому что по всему выходит — умер, меня похоронили, а потом неожиданно воскрес в гробу. Надо мной два метра земли, и я скоро начну задыхаться.       Кажется, что воздуха уже начинает не хватать, как крышка надо мной отлетает вверх, меня ослепляет светом, щурюсь, но всё равно пониманию — никакой это был не гроб. Ударился лбом я — о пластины Мэлло. Ведь именно его жучиная задница вместе с владельцем снова решила меня беречь и защищать, пряча под туловищем. Да ещё и почему-то в цветах. Как только хочу выразить своё возмущение прямо в эту шестиглазую морду, лепесток попадает в рот, я давлюсь и кашляю. Сажусь, отплёвываясь, и понимаю, что полностью раздет, хотя и утоплен в белых хризантемах, как невеста какая в платье. Никакого детёныша поверх тела теперь нет, но вторая попытка возмутиться прерывается, когда вижу, что у меня на груди. Или в ней, потому что кристалл, почти такой же, какой раньше висел у меня на шее, утоплен глубоко в кожу, кажется, что прикреплён к костям. От такого «украшения» не больно, но снять его нет никакой возможности — сразу же попробовал.       — Дар, Ник, — тут же поясняет Мэлло.       Не впечатляющий. Это не то, чего ожидаешь в качестве подарка от целой расы. Да ещё и компенсирующего все ужасы. Хер его знает, что там у него за свойства, но пока этот выкидыш Сваровски кажется нелепым. Да ещё и посередине груди. Хоть не на лбу, но могу ли я быть уверен?       Ощупываю лицо — вроде моё обычное, только у меня так себе отличная борода — редкая, но уже на палец накрутить можно. И усы. Сколько я проспал и где?       Комната не знакомая, но это не помещения для сайлов — очередная «имитация среды обитания», вроде бы как спальня. Окон предсказуемо нет, потолок всё той же серости, характерной для Улья, а в остальном уютно, хотя почти всё пространство занимает Мэлло. Ему даже пришлось поставить две лапы на мебель. А всего их у него теперь — шесть, и то ли это первый звоночек, что я всё ещё продолжаю спать, а то ли наоборот, — на всю жизнь уже выспался. Второй. Глаза же тоже теперь в порядке. Но всё это — потом, самый главный вопрос не обо мне и не о времени.       — Ребёнок, Мэлло. Твой сын… он?       Точно ничего не казалось и не мерещилось — под ключицами у меня шрамы от разрезов, на груди, справа от кристалла — ещё один, у бёдер два…       — Не здесь. Мэлло скоро покажет. Ника ждут.       Отвечает так, что остаётся непонятным, жив ли ребёнок. «Не здесь». А когда изящно и ловко, несмотря на стеснённость пространства, разворачивается и уходит, понимаю, кто именно меня ждал.       Едва не между ногами у сайла проскакивают, так хотят меня видеть, наверное. Белоснежка, в светлом брючном костюме. Следом за ним — Влад. Да. Живой и здоровый, только волосы непривычно короткие. Дылда. Тот рыжий парень, что постоянно читал. Ещё много кого, а ведь я и их имён не знаю, но это не очень и важно — они притащили мне пиццу. Настоящую. Преогромную. Ещё пар от неё идёт.       — Со вторым Днём Рождения! — торжественно поздравляет Белоснежка и хлопает пиццу прямо так, на кровать передо мной и на колени, прикрывая моё достоинство поверх цветов. Угощение на картоне и промокательной бумаге, в фирменной коробке. И Адам не может не пояснить за свой — а чей ещё? — кулинарный шедевр:       — Конечно, тебя запланировали будить, подготовились. Ешь. Не спрашивай меня только, по какому она рецепту — тут курица, грибы, оливки, огурцы… сыра нет, прости. На сливках. Продукты жутко трудно раздобыть. Бери и жри, в общем.       Дважды упрашивать меня не надо — в носу и горле что-то скребёт, но я зверски голоден, впиваюсь в кусок зубами с остервенением, и только проглотив его почти до корочки, невнятно чавкаю «угощайтесь». Тут точно на всех хватит, так и готовилось. Как раз тот случай, когда как в рекламе — лучше жевать, чем говорить. До того момента, как замечаю, пока слежу за ребятами, что Влад тянется к куску как-то неуверенно, не глядя, Белоснежка перехватывает его руку на полпути и направляет точнее.       — Влад, ты…       — Да, — сразу же, не дожидаясь вопроса, перебивает меня. — Я теперь не вижу. Мы не будем об этом, хорошо?       — Это проблемы, но не трагедия, — Адам притягивает Влада ближе и целует в стриженную макушку.       Я замечаю в волосах швы, а остальные никак не реагируют на подобные нежности — видимо, их отношения уже всем известны. Как и последствия от травмы, нанесённой Маркусом.       — Да, не надо пессимизма, — соглашается Дылда. — Знаешь же, что подрастёшь немного, сделаем тебе операцию, вон, как Нику. Он живой и здоров теперь, как рыба.       — Ага, мне тоже год лежать? — ворчит Влад, только обернувшись на голос, глаза неподвижны, и от этого жутковато. — Ой, простите.       — Год?! — чуть пиццей не давлюсь.       — Мы не хотели тебе говорить, — мнётся Дылда, — но год и два месяца примерно. Сначала в резервуаре, потом так вот. Так что сразу если на ноги не встанешь и не пойдёшь — не пугайся. Массаж — массажем, но…       Отдалённо начинает доходить, что всё так и есть. Я отсутствовал в их жизнях так долго, и надо же — меня не забыли, даже о том, что пиццу просил. Так вот почему шрамы выглядят такими старыми, а мелких, которые должны были остаться от стекла, так и вовсе нет уже. И вот почему кристалл в груди глубоко так врос, и рядом нет воспаления. Всё в прошлом.       — А почему так долго-то?       — Нет, он ещё спрашивает, — разводит руками Дылда, к неприятно-длинным пальцам прилипла зелень. — Да на тебе места живого не было, ни одного целого органа. Воспаление кишечника ещё…       — Так, стоп, — Белоснежка прерывает не самые аппетитные подробности беседы. — Всё потом ему напишешь, расскажешь, хоть медкарту выдашь. А сейчас быстро все взяли по куску ещё и свалили. Нам нужно к вечеру подготовиться. Тебе, — смотрит на меня, — тоже. Так что отдохни.       — А вечером что? — настороженно осведомляюсь.       — Ничего особенного. Поработаешь на благо своего Роя, заодно и для нашего тоже. Никакого травматизма, обещаю.       — Адам, — одёргивает его Влад.       — Да я помню, что ты тоже Рой, не злись, — Белоснежка тут же меняет тон голоса, забавно.       Ошалевшему от новостей мне больше никто ничего не поясняет — альбинос до сих пор лидер, с ним не спорят. Оставшись в одиночестве, я тупо гляжу на добрую треть от пиццы, пережёвывая тесто очередного куска чисто механически, как корова. Пытаюсь всё осознать и уложить в голове, но получается плохо. Никто не бросил меня, все заботились. Я ещё нужен Рою. Влад теперь не сможет рисовать. Кристалл этот — лекарство? Мысли захватили глубоко, я только краем глаза успел заметить что-то серое, что меня толкнуло в бок так, что опрокинуло, остывшая пицца полетела на кровать начинкой, и всё сверху присыпало цветами.       И тут же я был укушен, не сильно, но чувствительно. Сайл, что это сделал, был, конечно, мелким, но это в сравнении с Мэлло, который его тут же оттащил. Серый. Призрачно-серый, я никогда не видел такой светлой шкуры. А глаза — фиолетовые. В отца.       — Мэлло, это…       — Знакомься, Ник. Сын. Стая.       Эмоции у меня крайне противоречивые — смесь изумления, радости и ощущения какого-то смутного родства. Как будто навязанного искусственно. Проросший во мне отцовский — или материнский? — инстинкт. В прямом смысле проросший. Любить просто так маленькое чудовище, что сейчас, отчаявшись покусать меня, зажевало край одеяла и млеет от этого, — крайне затруднительно. И Рой я слышать не начал — без сюрпризов.       — Как я познакомлюсь? Имени же у него нет?       — Единицам Роя имена…       — Да знаю, — перебиваю. — Но потом не проси его как-нибудь назвать.       Детёныш вертит головой, посматривая то на меня, то на Мэлло. По-человечески или по-собачьи, но забавно. Не слышит нас и не может понять, как же мы всё-таки общаемся. Хочется его погладить, потрепать по мордашке, но не решаюсь — Мэлло как-то не очень его воспитывал, не рассказал, что откусывать руки людям — нехорошо. Вместо этого спрашиваю:       — Ну и как он на свет появился? Последнее, что помню — как его носителем стал. Не успел прикрепиться, и его удалось пересадить?       — Нет, Ник вырастил сам.       — А, понимаю, — постукиваю по кристаллу на груди. — Эта штука.       — Дар только лечит. Меняет. Ник был носителем. Отпустил. Как Рой когда-то умел.       — То есть, всё произошло «естественным» путём?       — Да. Правильные эмоции. Ник был готов отдать, но и решился отпустить.       — Чушь какая-то, — потираю виски. — Да, я помню, что вызвался быть носителем сам, но за остальное — не отвечаю. Не в этом же дело, если я правильно понимаю? Вы, сайлы, не потому здесь, что просто не хотите детей сами. Одного желания мало. Неужели потому, что я парень?       — Пол носителя не важен. Правильные мысли. Баланс. Ник спас многих. Рой будил носителей хоров.       — То есть… живые женщины?       — Да. Рой отпустил их.       — Стой, подожди. То есть вы будили «беременных» и извинялись? «Ой, простите, мы использовали вас как инкубатор. Но будущий ребёнок миленький, не правда ли?»       Маленький сайл, как будто уловив, что речь и о нём, помотал головой. Кусок одеяла с треском оторвался и остался у него в пасти. Даже мне такой малыш не кажется уже ни беззащитным, ни хорошеньким. Бестолковое, опасное бедствие.       — Хоры говорили носителям, что дети расы хоров. Говорили, что носители больны.       — Лгали, то есть. Ну конечно. Вы же не додумались бы до лжи, если она и во спасение. Как же всё было просто, — раздражаюсь, — сказать женщинам об этом!       — Мэлло понял, — ничуть не хвастается, просто констатирует факт. — Не всегда получалось. Не всё поколение Роя родилось, осталась восьмая часть.       — Лучше, чем вообще ничего. Вот же хуйня, это я получается что, мир спас? Нихуясе я себе Иисус, мне теперь пожизненная слава положена, — цензурных слов для выражения эмоций у меня не осталось, почти истерика. — Да точно наёбка, святые по облакам скачут, а я ссать хочу. Прости, но я бы не хотел прямо здесь и при ребёнке. Вы не уйдёте, ну, на время?       Пока оба сайла в комнате, то и с кровати не встать — ноги некуда поставить, так тесно. Мэлло, к счастью, не возражает. Сын его, видимо, разбалованный — приходится взрослому сайлу оттаскивать его «руками», а потом пихать мордой перед собой. А, может, мал он ещё, чтобы хоть что-то понимать — ему меньше года, в таком возрасте человеческие младенцы и ходить не умеют, ползают разве что и писаются.       Именно таким себя сейчас и ощутил — предупреждал же меня Дылда, чтобы резко не вставал — но какой там, я же герой! Упал больно, ударился коленями и локтями. С опорой на кровать попытался встать снова, но ноги слушались плохо. Плюнув, натуральным образом пополз из комнаты — ссание под себя на пол унизило бы моё человеческое достоинство сильнее.       Места оказались знакомые — это моё собственное сымитированное жилище, просто в спальне я никогда не был. Ссать приходится в душе, стоя на коленях, и одной рукой упираясь в стену — престранная поза, но я и так год под себя ходил. И кормили, должно быть, через зонд, поили… а до этого в резервуаре как-то выживал. Как овощ какой.       Включаю воду, смываю с себя застарелый пот и налипшие во множестве лепестки. Вот цветочная эта феерия — та ещё загадка. Хотя жить с сайлом — не соскучишься, в большую и наивную голову Мэлло могут прийти любые идеи — от гениальных до абсурдных. Встаю аккуратно, по стеночке, выглядываю из душевой кабины. Над раковиной рядом — зеркало. И в нём явление чукотского моджахеда в африканском раскрасе, а не я. Полосы от статуса Архивариуса никуда не делись, это теперь неизменный факт. Но побриться я могу и должен — борода с усами мне идут примерно так же, как сайлам пошли бы балетные пачки. Волосы тоже приходится радикально обкорнать — терпеть не могу длинные пряди. А если зубы почистить — пасты нет, только порошок, но хотя бы зубной, а не стиральный, — то вообще стану приличным человеком. Не суждено, видимо — Мэлло снова за мной подглядывает. Понятное дело, что я его не услышал, но вот в зеркале позади — увидел. Наглая морда лежит внутри ванной на полу — весь сайл остался снаружи, в коридоре и зале.       — Ну, и чего тебе? — буркаю, не оборачиваясь.       Вместо ответа меня обвивает язык, поднимает над полом и тащит. Зубную щётку приходится просто выпустить от безысходности — падает на пол, жалобно хрустнув о кафель.       А зачем я понадобился Мэлло, понимаю, по своей наивности, только когда сайл уже пристроился напротив зеркального шифоньера, подхватил меня средними конечностями сзади, под колени, приподнял и развёл мне ноги в стороны. Да и то только потому, что, качнувшись и уперевшись руками в стекло, вижу в нём отражение члена сайла. Да, чёрного, склизкого, огромного. В непосредственной близости от моей задницы.       — Эй, да ты не охуел?! Отвали! — пытаюсь вырваться.       Куда там — язык только плотнее сжимается, а сайл тянет меня на себя, вынуждая оттолкнуться от зеркала, прогнуться назад и попытаться уцепиться за пластины на его груди — мне всё равно не сбежать; но хотя бы поясняет свою озабоченность:       — Ник — стая. Вечная стая.       — Хочешь сказать, год не трахал…гх!       Мои рассуждения прерваны, ничем иным, как членом в заднице. Понял, заткнусь. Адски больно, но Мэлло хотя бы не двигает им. Как будто для того, чтобы успокоить, меня обхватывают «руки» сайла, и поглаживают. Особенно задерживаются около сосков, сжимают их между «пальцами». Немного приятно. Сайл уткнул край морды мне в плечо и смотрит на отражение. Вот чего он хотел — чтобы я перестал быть в «слепой зоне», понаблюдать за тем, как меня же и трахает!       Уже с первым толчком понимаю, что всё не совсем обычно — член не как всегда, ощущается где-то на пути от печени к желудку, а входит в меня едва ли на треть. Ещё и под таким углом, что мне вдруг резко почему-то снова хочется ссать. Но это уже нереально — член у меня встал. И не обделён вниманием — его стискивает кончик языка Мэлло, уже обмазанный слизью — брезгливости сайлы не ведают. Он довольно жёсткий и острый на конце — опасаюсь, как бы не возникла идея меня трахнуть не только в задницу. Не додумывается, и я расслабляюсь.       Мэлло разводит бёдра мне ещё шире, к языку на члене прибавляются ещё и поглаживания «пальцев». А другая его конечность гладит мою кожу просто так — то шею, то спину, ноги, лицо. Хаотичная нежность. И от самого траха уже никакого дискомфорта — как будто не с сайлом, а с человеком. Ну, почти. Глаза всё-таки закрываю — бросив взгляд на своё отражение — стыжусь, сжимаюсь, и заднице больно — этого делать нельзя. А вот стонать, скрести ногтями, ломая их, пластины сайла — можно и нужно. У меня так точно также — год ничего не было, и кончить хочется нестерпимо. Да, вот так вот. От того, что меня трахает сайл, и мне это нравится. Больше того, я тихо прошу:       — Глубже.       — Ник? — тревожно переспрашивает Мэлло.       — Ничего, хорошо всё… но глубже, пожалуйста, — смущаюсь, но прошу.       Извращенец. Я теперь — грёбанный извращенец. Иначе не объяснить то, что кончаю тут же, как только член сайла входит целиком, и меня слегка царапают пластины брюха. А ведь больно же, да ещё и Мэлло останавливаться не собирается — и меня тоже не отпускает. Эрекция уже болезненно-механическая, второй раз так быстро мне не кончить — я еле успел отдышаться после первого. Ноги прижаты к груди и животу — дышать так труднее, зато проникать в меня — легче. Прикусываю «руку» сайла, когда становится совсем уж некомфортно — но нам до понимания друг друга далеко, для Мэлло это совсем иной знак — он ускоряется. Горячо. Внутри горячо и тупая боль, с каждым толчком — вспышка, а когда движение возвратно — ноющая тяжесть. Терплю. Пытаюсь по привычке посчитать, но сбиваюсь. Я напросился сам, в порыве похоти. А ведь Мэлло хотел нежности, осторожности. Хотя так ему — само собой приятней.       Слизи внутри я не чувствую, но когда сайл вытаскивает член — она просто выливается из меня, а когда опускает на пол и я пытаюсь стоять, — течёт сзади по ногам. Не кислота. Хорошо.       Мэлло выпускает меня из «рук», оставляет только язык — и то не дрочит им мне уже. Спрашивает:       — Ник хочет ещё?       — Н-нет, — мотаю головой и, сдавшись, сажусь на пол. — А тебе не нужно?       — Ник — вечная стая. Много времени.       — Ага, — рассеяно киваю. — Целая жизнь.       Живот почти не болит, но охрипнуть я немного успел, и хочется пить. Но не хочется вставать. Всё решаемо.       — Мэлло, я пить хочу.       Исполнять мою просьбу чуть ли не бежит, только что член под пластины спрятал. А я остаюсь со своими мыслями наедине, и за какую-нибудь минуту до возвращения сайла успеваю так себя накрутить на почве осознания извращённости, что задаю вопрос на совсем другую тему, ещё из пасти Мэлло не напившись:       — А как тебе удалось тогда тех трёх… убить, я так понимаю?       — Единицу убила система защиты. Единица — не ожидал, что Мэлло придёт. Оставил открытым живот.       Замолкает. «Поцеловав» сайла, проглотив кисловатую воду и утеревшись, приободряю его:       — Ну, а с третьим что? Который был стаей.       — Бился, — коротко бросает Мэлло. — Победил. Видел Ника, видел сына. Что носитель умер. На единицах были стиратели. Мэлло сразу понял — пришли убивать.       — Стиратели?       — Около глаз. Дают Архитекторам. Что сделает сайл со стирателем — не узнает Рой. Единица — забудет.       — То есть когда работали с этим вот Даром, — постукиваю по камню на груди, — тоже их использовали? Удобно, можно скрыть любую мерзость.       — Ник прав. Мерзко. Хотели подстроить, что это сделал Ник.       — Но… убийство детей…       — Да, Ник. Недопустимо. По законам Роя. Судили стаю по законам хоруса.       Закусываю губу. Правда человеческого общества, которое уже давно не существует, но наследие его — живёт. За убийство ребёнка что? Ну тюрьма. За аборт в основном — вообще ничего. Не жизнь это вроде как.       — Что мы такого сделали? — спрашиваю и тут же затыкаюсь.       Много чего. Мэлло убил отца новой самки. Я — хор-Архивариус, неслыханно. Да ещё и расторжение стаи… но если я чего и понимаю в устройстве любого общества, так то, что строится оно на иллюзии стабильности. А мы вдвоём — смутьяны, если не революционеры. И не могли у Охранников и Архивариуса взяться приборы Архитекторов из ниоткуда, так же? Значит, и тот сайл из охраны королевы Роя, что напал на меня в коридоре -не просто воспользовался правом сильного. Проект Мэлло должен быть уничтожен, зарвавшемуся юнцу-сайлу надлежит знать своё место. Но теперь...       — Должное. Нужное Рою. Победу Мэлло признали.       — Ты не мог проиграть, — обнимаю сайла за морду, трусь щекой о полосу под глазами.       Это всё происходит естественно. Вместо страха перед Роем и того, что мне предстоит всю жизнь провести с Мэлло — радость. И любопытство. Хороший секс этому способствует, но не только он. Моё состояние после терапии и комы почти что — ничуть не улучшилось. Впрочем, у психов бывают только ремиссии, но не регресс заболеваний. А, может, чувство и вправду настоящее. Вслух не выдам — для сайла это малопонятное сотрясение воздуха, и после слов этих не будет возврата. Хотя к чему мне возвращаться?       — Ник должен почиститься, — уведомляет меня Мэлло о вещах вовсе не возвышенных.       — Сам знаю, — бурчу. — А ещё убрать эту клумбу с кровати и немного отдохнуть.       — Нику не понравились цветы?       — Что ты, очень понравились, — обманываю, но вежливо. — Но зачем столько?       — Красиво. Радость. Хорус дарит.       — Хорошо, что ты не догадался обложить меня золотыми слитками до синяков. Или метеоритами. Но почему не розы там?       — Другие цветы?       — Да, — киваю.       Забыть же успел, что сайлы и элементарные понятия и названия могут уточнять. А неплохая привычка — пусть и выглядят недалёкими, зато пытаются всё правильно понять и запомнить.       — Были такие.       — Сейчас зима? — прикинув, уточняю.       — Здесь — да.       — А где мы? Там же, в Улье?       — Да, в Улье. Улей кочует. Скоро улетать. Сканировать планету полностью. Машины заряжаются в Улье.       — Сканеры… я могу на них посмотреть? — во мне проснулся истинный Архивариус.       — Да, Ник. Не сегодня. Есть другая работа. Скоро. Чистись.       Ну да, Белоснежка и компания что-то об этом говорили. Пока по новой моюсь, Мэлло приносит мне передатчик, браслет и одежду. Но не комбинезон, а что-то среднее между мантией, длинной рубашкой и платьем. Белое, и на ткани вышито крупное солнце, но как на детских рисунках — кружок и палочки-лучики от него. Напялив, понимаю, что воротник широкий — одеяние сползло до ключиц. Подтягиваю, но снова сползает. Злюсь:       — И кем меня на этот раз назначили? Пугалом огородным или духом Масленицы?       — Нет понятия.       — Ну ещё бы. А чёрт с ним, ладно. Кажется, с меня и так причитается за лечение пара лет рабского труда. Меня же там не убьют?       — Нет. Мэлло пойдёт с Ником.       — А. Ну это хорошо.       Так и вправду намного спокойнее. Уж Мэлло точно не даст меня в обиду. Разве что маленьким сайлам, но теперь я намерен кричать и привлекать внимание.       В одном из залов Улья меня уже ждут. Да не просто так, а целая процессия. Люди, тоже в белом, и сайлы — поровну, все Архивариусы. Влад сидит на инсектоиде, в котором я признаю его «папу», верхом. Белоснежка расхаживает внизу, остальных не угадать — на них белые почти глухие маски — прорези только для глаз.       — Ну, наконец-то, — радуется Адам. — Давай, поехали уже.       Похлопывает своего сайла по ноге, и тот послушно сажает альбиноса на спину. Через секунду так же точно поступает Мэлло, я, попытавшись ухватиться, отмечаю, что на пластинах на его холке прорезаны отверстия. Как раз чтобы держаться. Всё подготовлено, мой Архивариус возглавляет колонну, я оборачиваюсь на Белоснежку и шиплю:       — Это что тут за цирк?       — Не цирк, а первое пришествие. Явление бога народу.       — А бог — это у нас ты, — вклинивается Влад, едущий слева. — Тебя на площади толпа ждёт.       — А… и… что? — теряюсь, хочется спрыгнуть и сбежать.       — Ничего, просто посидишь, поулыбаешься. Мы сами твоё учение донесём. Ты теперь, натурально, бог, — Адам криво ухмыляется. — Спас женщин, всё такое. Короче, не моя это была идея, но вроде разумная. Видишь ли, миру пиздец. Первобытная дикость его ждёт. А вот религия — следующий шаг, образование общества, всё такое. Культ. Правила, ненарушимые запреты. Законы.       — Но я же… простой парень.       — Да все пророки и боги, что к людям ходили, были не особенные. А ты — вообще шарлатан. Но поверь мне, твоя секта велика и фанатична. Смотри не охуей.       С этими словами Белоснежка отцепляет от рукава и тоже надевает маску — но она отличается от остальных тем, что помимо глаз на ней намалёван узкий и длинный рот. Оборачиваюсь. Влад стал неотличим. А мне маска не положена, видимо. Успеваю задать только один вопрос:       — А как меня зовут-то теперь?       Ответ — в рёве толпы на мощёной площади. На неё мы выезжаем сразу из Улья, нырнув в морозный воздух, в котором парят кристаллики мелких снежинок.       — Повелитель Звёзд!       Тут есть ограждение, и есть сайлы-охранники. И это правильно, иначе бы толпа просто хлынула на нас. С высоты — сотни восторженных лиц. Сотни воздетых рук. Я — бог-суперзвезда. Живой, не распятый. Пока ещё. Или воплощённый, хер его знает, что там Белоснежка с командой придумали. Неуютно, я поправляю вновь сползший с плеча балахон — и фанатики, как один, повторяют мой жест — дотрагиваются рукой до плеча. Замираю. Следует быть осторожным, это уже ни разу не шутки. Не холодно, Мэлло — как сиденье с подогревом. Только вот чувствую, что вымылся неважно, слизь снова потекла из меня. Не заметят. Надеюсь, что не заметят. Почуют разве что инсектоиды — но это без разницы.       Адам спешился и что-то громко вещает внизу, расхаживая туда-сюда. «На русском, — неожиданно понимаю я. — Он где-то выучил язык». Или это снова чудеса техники сайлов — голос немного замедлен. Смысл слов до меня не доходит, я оцепенело сижу, глубоко дышу и надеюсь, что имею не совсем уж глупый вид. А в конце выступления Мэлло идёт вперёд, к загородке, останавливается, чуть приседает. Так, что я оказываюсь почти на уровне с людьми. Те тянут руки ко мне, надеясь потрогать, схватить. И… чудо. Матери протягивают ко мне запелёнатые свёртки. Младенцев. Родившихся уже от переживших кошмар женщин, среди которых может быть и моя сестра.       Дотронувшись до маленького, тёплого лобика одного из них кончиками пальцев, как бы благословляя, осознаю. Мы все стоим на пороге нового мира. А я — не безымянный хор, и не просто Единица Роя. Бог. Пусть и ненастоящий.