Chorus

      Когда из подлеска показывается первая машина-помощник с горящими осветителями, которые и давали вспышки, а за ней на прогалину выступают два незнакомых мне сайла, понимаю, что не сплю. И что-то есть в них, беззвучно сминающих листья, зловещее. Ещё и на мордах поблёскивают тонкие металлические нити. Усталость и истома испаряются полностью, когда я вижу третьего незваного гостя, с лиловой шкурой. Это не кажется дружеским визитом, хотя больше никого нет, и машины у них самые обычные.       Вскакиваю, отступаю вглубь дома, дверь тут же захлопывается. И только тогда доходит, что же подсознательно насторожило меня больше всего. У пришельцев в пластины, пробитые треугольными петлями, были вдеты ленты. А это я уже видел на Арене и прекрасно запомнил. Знак битвы, хоть боевой раскраски в комплект и нет.       В ноги утыкается изучатель, наклоняюсь, касаюсь полированного корпуса и так сосредоточенно, как могу, приказываю: «Защищай меня». Эффект превосходит ожидания — не только машина реагирует, весь дом меняет режим работы, освещение мигает и становится до того тусклым, что я едва вижу собственные ладони. Окна закрываются скользящими створками, дверь за спиной тихо лязгает, запираясь, как раз за пару мгновений до того, как в неё ударяет что-то массивное.       Подрагивающими пальцами листаю вкладки меню браслета, пока, наконец, не давлю на нужный зигзаг, держу. Хоть бы мой сайл услышал, был недалеко! И только теперь страх захлёстывает меня, до дрожи в коленях. Чужих — трое. Тупо больше. Об их мотивах гадать не приходится — в последнее время Мэлло поднял в Рое почти что смуту, а у его бывшего любовника имеются личные счёты. Причём такие, что требуют прямой и подлой мести, а не честной битвы. Они явно знали, что Мэлло отлучится, но пришли… не за мной.       Бросаюсь от двери, что уже жалобно скрипит от натиска снаружи, к другой. Той, что слева. Нет, не научные разработки нужно спасать. Беззащитных существ. И эту дверь я за собой запираю одной только силой мысли — но радоваться такой победе не время. Нужно что-то придумать, как-то защитить этих двоих. Сына Мэлло и его «мать». Всё равно некуда теперь бежать, запертый дом — крепость, но и ловушка. Меня никто не собирался брать в расчёт.       Маленький сайл, кажется, немного вырос, но так и не приобрёл пока определённый насыщенный цвет и пластины. Я не могу его достать и как-нибудь спрятать, это всё равно, что сделать аборт — он скорее всего умрёт. Но и от внешнего мира его защищает только прозрачная стенка сосуда. И как бы я ни озирался по сторонам, ничего другого, более прочного, здесь нет. Только трубы, опоры, какие-то коробки, впаянные в стены.       Снаружи дома тем временем страшно скрежещет, но уже со стороны окон. Как же я надеюсь, что защита выдержит — по крайней мере, нападающие сайлы не привели за собой ни одной боевой машины, из тех, что теперь хранятся около самки Роя. Что говорит о том, что эта акция — не идея всей общины сайлов, результата интриги Архивариусов или Архитекторов. А значит, преступление. Хотя и без подкрепляющих доводов очевидно.       Изучатель переступает конечностями, но он тоже бесполезен. Зато одна из стационарных машин в комнате напоминает преобразователь. Так и есть, это он, будь я сайлом и имей в запасе хоть сколь-нибудь существенное время, мог бы попытаться смоделировать защитный экран. Но всё, что могу и успею — попросить хоть какое-то оружие. Мысли сбились в кучу, я понятия не имею, чем можно уничтожить сайла. Разве что другим таким же, или чем-то атомным. А преобразователь мне выдаёт, хоть и быстро, лишь тонкий заострённый стержень, отдалённо похожий на дротик или короткое копьё. Лучше, чем ничего, может, если попаду чужому между пластин, нанесу хоть какой-то вред. Как только касаюсь блестящей поверхности, раздаётся жуткий грохот и скрип — похоже, наружная дверь всё-таки не выдержала.       Хватаю новодельное, пусть и жалкое, оружие, прижимаюсь спиной к боковой стене, справа от прохода. Слышится какой-то неясный громкий шум, затем звон, и в воздухе резко пахнет кислой едкостью. Знакомый аромат. Возможно, один из сайлов серьёзно ранен. Но это не спасёт, потому что дверь содрогается, и я ощущаю вибрацию, прокатившуюся по стене, всем телом. Скоро сломается и эта преграда, едва ли медленней, чем первая.       Звуки смешались в какофонию — скрежет, звон, скребение, удары, дребезжание, стук моего сердца и хриплое дыхание. Я уже почти молюсь, неизвестно кому, чтобы все закончилось быстрее, уже не важно, как, пальцы на оружии побелели, их свело судорогой, плотно сжатые зубы ноют…       Когда дверь, наконец, ломается, разваливается на несколько искорёженных обломков, что падают на пол, меня будто оглушает мгновением тишины. Фиолетово-лиловый сайл, теперь уже несомненно, что тот самый, который был стаей Мэлло, делает два шага вперёд. К нему тут же бросается мой изучатель, а за ним, как будто услышав сигнал — я. Но сайлу всё равно, он привстаёт на задние и средние конечности, замахивается передними…       Моих сил не хватило не только на то, чтобы выбить инсектоиду, скажем, глаз, но даже и на то, чтобы хоть сколь-нибудь существенно оцарапать хотя бы пластины. От удара «копьё» просто вылетело из моих слабых рук, жалобно звякнуло о стену. И всё же сайл отвлёкся. Чуть вздрогнул. Но остановить не вышло.       Звон оглушил меня, брызги оказались холодными. Резануло веером мелких осколков, неожиданно тонких и длинных. Как будто треснул лёд. На моих руках и груди, на ткани комбинезона, распустились стеклянные цветы.       Боли не было. Не было её и тогда, когда лиловый сайл отшвырнул меня, я упал в лужу, и новые прозрачные лепестки льда приняли меня иглами. Не стало больней, когда чужой отвлёкся, подошёл ко мне, навис громадой, и я судорожно зашарил в поисках хоть чего-то, чем можно было защититься. Пальцы наткнулись на тёплое. Я посмотрел. Голова. Окровавленная, человеческая голова. Без шеи. Отдельно. Белое-белое лицо, огненно-рыжие волосы. Сайл поднял над моей грудью ногу, выпустил зацепы… но вместо боли пришла лишь темнота.       Я не мог сказать, прошла минута или с десяток лет, когда открыл глаза. Искусственный свет и серый потолок снова возвестили, что меня опять не пустили в рай, да и адские врата, похоже, перед носом захлопнули. А, может, у смерти карточка с моим именем за тумбочку завалилась. Я попробовал улыбнуться, но лицо было онемевшим. Боль так и не пришла, и я уже успел усвоить, что это как раз самый дерьмовый знак. Проблем с памятью не было, страшные мгновенья вспыхнули тут же. И тем радостней мне было увидеть яркие, фиолетовые глаза. Четыре. Вместо двух остальных — безобразные раны, и как только Мэлло, а это был именно он, двинулся ко мне, я заметил, что он жутко хромает, и пластин на боках поубавилось.       — Мы же… победили?       Из горла вырывается что-то, больше похожее на бульканье и сип, чем на осмысленные слова. В груди тяжело, жарко. Хочется пить. Но сайл, кажется, меня понял, хотя голос его идёт откуда-то со стороны.       — Ник не должен просыпаться.       — Мэлло, блядь, да ты… — кашляю. Во рту становится солоно.       Сайл подходит ещё ближе, трогает меня мордой, но молча отходит. Я приподнимаюсь на локте, чтобы осмотреться. Хруст. Я по-прежнему окружён осколками, и хоть из груди у меня они больше не торчат, и сам я накрыт тканью, — ничего не в порядке. А Мэлло не до меня сейчас, он встаёт рядом с преобразователем и осторожно тянет оттуда какую-то непрозрачную плёнку. В углу — ещё ворох таких же, и мне кажется, что он шевелится.       — Мэлло! — вновь окликиваю сайла, сплёвываю на пол. Так и есть. Кровь.       Смотрит на меня уцелевшим задним глазом, но не отвлекается от своего занятия. Я удостаиваюсь только:       — Ник, скоро вернёмся. Ник выживет. Лежи.       — Да плевать мне! — голос прорезается, вверх, к горлу, поднимается волна жара. — Ребёнок, Мэлло! Сын!       Сайл замирает на мгновение, потом показывает в угол.       — Там.       Значит, мне не показалось. Живой. Только вот рыжая девушка-носитель — нет. Тела я не вижу, но крови повсюду так много, что она вся точно не может быть моей. И та отрезанная голова мне не почудилась.       — Мэлло, — вновь пытаюсь я разговорить сайла, в голове теснятся мысли, обгоняя друг друга, словно компенсируя парализованность тела, — девушка погибла, так же?       — Да. Носитель погиб.       — Ничего, что ребёнок родился раньше? Всё нормально?       Вновь сплёвываю кровь. Дышать всё тяжелее. Мэлло явно переоценил мои силы и волю к жизни, но не могу всё так оставить. Надо же. Выходит, я всё-таки спас эту маленькую жизнь, лиловый сайл вряд ли бы промахнулся просто случайно.       — Нет. В Улье найдут новый носитель.       Но меня это не успокаивает. Мэлло сделал паузу. Слишком длинную. Неуместную. Что-то не так, и он не хочет мне это говорить.       — Он ранен? Нужна помощь?       — Нет. Пострадал только носитель, — слова сайла снова безупречно попадают в тайминг.       — Но я знаю, что это опасно, — не сдаюсь. — Сколько он может прожить без носителя?       Мэлло отвечает не сразу. Он не может этого не знать. Просто не хочет говорить. Я уже готовлюсь повторить вопрос, как слышу:       — Треть цикла.       Около четырёх часов примерно. Катастрофически мало. Но самое страшное не в этом.       — А сколько от цикла мы будем добираться до Улья?       Дом гудит, в движении, значит, пара сломанных дверей не такая уж и проблема. Особенно по сравнению с другой:       — Три четвёртых.       Замираю на вдохе. Вот, значит, как. Маленький сайл, что не погиб сразу, теперь обречён на медленное и мучительное угасание. Агонию. И Мэлло, который сейчас относит очередную плёнку и накрывает его, прекрасно знает, что все усилия тщетны. Может, у него есть хоть какой-то план, хоть что-то в запасе?       — Что можно сделать? — вырывается у меня вновь хрипло и полузадушено.       — Мэлло не может принять потомство. Рой всегда проверяет. Нет.       Снова пауза. Значит, снова эта его не-ложь — правда, не рассказанная до конца. Какое-то замалчиваемое обстоятельство. Впрочем, я его знаю.       — Но ты всё равно попытаешься это сделать. И вы, скорее всего, оба погибнете.       — Не волнуйся, Ник, — сайл не подтверждает напрямую, но и так ясно. — Машины расскажут всё Рою. Нику помогут.       — Да не нужна мне помощь! — пытаюсь кричать, но сил вдохнуть глубоко уже нет, только что не шепчу. — Мне нужен ты, Мэлло. Ты — важнейшая единица Роя, в чём смысл жертвовать собой? Да, малыш умирает, но это не твоя вина, и…       Кашляю, не договорив. Мне уж точно никто и ничто не поможет, не успеет. Но всё остальное — несправедливо, я не могу понять, почему Мэлло принял именно такое решение. Неужели он так некстати понял, что есть что-то важнее общей пользы для Роя, и теперь личные мотивы перевешивают всё?       — Мэлло слабый, — тихо произносит сайл. — Не может сделать нужное. Не может ждать.       Конечно же, он должен прекратить страдания малыша. Слишком жестокое испытание. Особенно для него, сайла, в котором человечности больше, чем в любом из людей, что я знал.       Но есть и ещё один выход. Он самоочевиден и перестал быть для меня пугающим не позже той секунды, в которую возникла мысль.       — Так и не жди, — пытаюсь улыбнуться, — носитель есть. Я.       — Ник, это…       — Заткнись, — грубо обрываю сайла. — Две жизни за одну — лучше, чем одна за две. Ты не можешь рассудить здраво, так это сделаю я.       Перевожу дух. Тяжело. Нужные интонации находятся как-то сами, потому что, приняв решение, я полностью успокоился. Я прав. Мэлло замер, видимо, мои слова падают на благодатную почву.       — Я тоже Архивариус, часть Роя. Целесообразней — вы. Ты проживёшь ещё полтысячелетия минимум, твой сын — и того дольше. Моя жизнь чудом, что ещё теплится. И не продлится и пятой части вашей, как ни старайся. Я был бесполезен, больше того, приносил неприятности. Теперь нужно как-то компенсировать. Да и дырки во мне уже готовые есть, всё срастётся сразу же.       Дышу глубоко. Силы стремительно тают. Голова кружится. Будет очень обидно умереть сейчас. Не хочу. Потом. Буду видеть цветные сны и не замечу, как они закончатся. В них будет космос. Цветы. Осенние листья. Снег. Метеориты. Много других планет. Россыпи звёзд. И Мэлло. Всегда будет Мэлло.       Так что сейчас, когда он подходит ко мне, осторожно убирает ткань — вижу его не последний раз. Я раздет и замотан в такую же плёнку, что и маленький сайл. И обычные повязки имеются, но они уже насквозь буро-алые. А выжил я только потому, что проткнут был не посередине, не в сердце. Сильно правее. И потому, что Мэлло позаботился ещё и обо мне.       А ребёнок — вообще не тяжёлый. Горячий, лежит совершенно неподвижно у меня на животе и ногах, всё в той же позе, как его пристроил отец. Я слышу, как у него нарастает пульс, когда Мэлло осторожно вытягивает ему одно из щупалец и кладёт мне вдоль тела. Боли от свежего разреза под ключицей снова нет, немного только дико, что Мэлло делает его языком, хотя вокруг полно стекла.       На меня накатывает апатия. Может быть, боли сейчас, и от ещё четырёх последовавших дальше разрезов нет потому, что в моей крови анестетики и иные лекарства. Или потому, что я просто утратил способность её воспринимать. Лишь считаю мгновения до того, как навсегда усну — первое из щупалец уже внутри: в мышцах, возможно, или ближе к костям; в меня неожиданно начинает закрадываться посторонний страх.       Сайл молчит. Ему нечего мне больше сказать. Я-то знаю, что на самом деле он теперь счастлив. Наивный, мог бы сразу, не спрашивая разрешения, использовать меня. Если бы я остался его помощником, просто экспериментом, просто человеком — так бы и сделал. Но я стал равным ему.       А, может, всё дело в том, что его бы ожидало наказание в Рое. И не только его, но и ребёнка, ведь фактически тем, что он делает сейчас, он отнимает мою жизнь. Такое только Рой решать вправе. Впрочем, тем, кто напал на нас, эти запреты не помешали. Не знаю, как Мэлло удалось их победить, но теперь и не узнаю, а значит, и неинтересно.       Всё заканчивается как-то быстро. Маленький сайл плотно прижат ко мне, под кожей у меня — отвратное, но терпимое шевеление. Но мои мысли — пока ещё мои, мне самостоятельно хочется его обнять. Я теперь знаю, насколько ему страшно и плохо. Не решаюсь, потому что из рук до сих пор кое-где торчат окровавленные остатки разбитого резервуара. Не навредить. Защищать.       А вот это — уже не моё. Но пока я ещё здесь, тянусь к Мэлло. Я же его так и не поцеловал. Так и не сказал ему самое важное, что росло и крепло в сознании уже давно, и только сейчас полностью сформировалось. Знаю, что не взаимное, и знаю, что глупо было ждать чего-то похожего от существа, у которого вся раса не ведает об этом чувстве. Но это не имеет значения для меня. Всё, как должно быть. Люди не чувствуют радиацию, а сайлы — не ощущают… у меня не получается сказать вслух.       Потому что Мэлло — не подходит. И нет такого знакомого, голубого с белым, святящегося цвета. Никакого нет. Из ран на морде сочится чёрно-синяя кровь, это неприятно и некстати напоминает слёзы. И всё, что я слышу, закрывая глаза от накатившей слабости:       — Прощай, Ник.