Голубая Орхидея

Год спустя

— Кот, перестань. Ты сегодня уже ел! — Штефан машет запиской, оставленной на кухонном столе прямо перед носом рыжего разбойника, как будто тот умеет читать. — Нас не проведешь, проглот ты шерстяной! Животное в ответ лишь начинает мяукать пуще прежнего — в ход идут самые жалостливые оттенки кошачьего голоса, а затем и вовсе начинает с таким усердием тереться о ноги Музиоля, будто самое малое, чего он хочет — так это свалить хозяина с ног. Аккуратно отодвинув питомца ногой, Штефан освобождает себе путь на кухню. У него сегодня очень много дел — надо кучу всего успеть до того, как его смена в участке начнется.

***

В полицейском архиве не бывает ужасно занятых дней: Штефан, меланхолично жуя жвачку, постукивает белой стеркой простого карандаша о кипу бумаги, лежащую по правую сторону от него. Не знающие Музиоля люди сказали бы, что тому неимоверно скучно, знакомые с ним верно бы указали на то, что Штефан что-то сосредоточенно обдумывает. Затем мужчина, перегнувшись через неряшливо заваленный документами стол, выкапывает телефон из-под стопки недавно принесенных папок. Быстро-быстро перемещает большой палец по виртуальным клавишам — те отдаются приятным шелестящим звуком. 14:00 Выпить хочется ужасно. Ответа долго ждать не приходится — телефон задорно пиликает велосипедным звонком входящего сообщения почти сразу же.

14:01 Посреди рабочего дня? Аяяяяй, Штеф :)

Музиоль почти наверняка знает какое сейчас выражение лица у Кристофа — спрятав телефон в просторный карман рабочего фартука, тот усмехается, зная, что Штефан терпеть не может эти воспитательные интонации, с которыми мысленно прочитал сообщение от своего парня. Ну? Что и требовалось доказать. 14:03 Знаю, мамуля. Давай в шесть? Шнайдер точно будет уже свободен. Ну, а Штефан?.. Штефан вполне может незаметно уйти пораньше — в конце концов, неотложных дел и срочных заданий тут быть не может. Ответ приходится ждать довольно долго — скорее всего, Кристоф обслуживает клиента, и Музиоль вынужден потерпеть — он рассеянно водит по листку (кажется, какому-то вчерашнему протоколу допроса) кончиком карандаша, а на свободном от напечатанных букв пространстве рождается маленький графитный водоворот. Наконец.

14:15 Ок. Где?

14:16 Келлер? Ну да, снова там же — уютный, маленький. Такой их бар, в котором они отчего-то больше так и не побывали. Реакция Шнайдера предсказуема — Штефан довольно скалится, почти смеется вслух, прочитав молниеносно пришедший ответ.

14:18 Охохохо, опять веник притащишь?

14:20 Нет, просто решил наконец вернуть свои кровные 20 евро, дорогой:P И точно знает, как Шнайдер в своей кофейне рассмеялся, прочитав ехидное «дорогой» — рассыпал смех вокруг, и сидящие у стойки посетители удивленно посмотрели на него, хотя непроизвольная ответная улыбка — хотят они того или нет — уже переползла на их собственные губы.

***

Шум голосов, звон посуды и негромкая музыка. Штефан сегодня опоздал — и, войдя в затемненное пространство с низким потолком, видит давно знакомое — реплику их первого свидания — Кристоф, у барной стойки под теплым светом медного абажура, его неизменный рюкзак на соседнем сиденье. «Ожидание» — так можно бы было назвать его, будь Шнайдер героем картины Хоппера, еще одним его вечным «полуночником». — Привет, — Штефан улыбается, привычным движением перемещает увесистый рюкзак на одно сиденье вправо, садится на освободившийся стул. Делает над собой усилие — так он привык целовать Кристофа при встрече дома, а здесь атмосфера теплая, простая — как на их общей кухне, так что поцелуй напрашивается просто по инерции, по давно сложившейся привычке. Шнайдер выглядит расслабленным — пальцы скользят по запотевшему стеклу бокала, оставляя за собой наполненные янтарным цветом мокрые полоски. Сегодня отчего-то светлое. — Как день? — такой уж у них распорядок встреч вечером, маленький ритуал расслабления, как в наполненной теплой водой ванне, горести и поражения минувшего дня оставляют уставшее тело постепенно, по мере того, как милый разговор «ни о чем» на двоих течет по давно установленному маршруту. И Штефан в такие моменты всегда рассказывает как прошел его день, затем слушает Шнайдера — если тому есть что рассказать. Внутренний карман жжет. — Слушай. В общем, вот, — так и не придумав что именно стоит сказать, Музиоль вынимает из кармана продолговатый простой футляр — никакой тебе вычурности, дороговизны и помпезности. И, вместе с тем, Штефан внутри застывает в ужасном волнении, он дышит через раз, хоть сердце и выплясывает ирландскую джигу, стучится о ребра, и дышать хочется часто и глубоко — кислорода не хватает. Кристоф не торопится брать коробочку в руки, на лице появляется выражение человека, предвкушающего приятный сюрприз: — Это мне? А что это? — Музиоль в ответ неопределенно пожимает плечами, всеми силами стараясь придать лицу отрешенно спокойное выражение, а не ту картину паники, что пятнами начинает на нем проступать. — Ну, открой и посмотри, — почти сварливо, да так, что Штефан тут же заслуживает шуточно-укоряющего взгляда из-под надбровных дуг и цоканья языком. Внутри браслет — светлый металл, но, судя по цвету и массе, не серебро и не золото, достаточно массивный — разумеется, мужской. Звенья цепочки простые, бесхитростные, а рядом с застежкой светлеет свешивающаяся на тонком звене плоская пластинка — Кристоф поворачивает ее ногтем на свет так, чтобы было видно выгравированное изображение. Непроизвольный выдох приятно удивленного человека вырывается из его груди — на светлом металле проступает вытравленное кислотой изображение цветка. И этот цветок Шнайдер знает очень хорошо. Они оба его отлично знают. — Орхидея? — он поднимает смеющиеся глаза на Штефана и видит, что еще чуть-чуть и он отчего-то то ли вскочит и сбежит, то ли рассердится на такого непонятливого Кристофа, зачем-то констатирующего очевидное. Разумеется, это Орхидея! — Штефан хочет выкрикнуть это — обиженно, как раздосадованный ребенок, но вместо этого... — Да, — Музиоль деланно легко смеется, будто это такая неизящная шутка и он ее планировал, и на самом деле ничего важного этот цветок для них не несет, но мужчина все же добавляет, с виноватой ноткой в голосе:  — Эта точно не завянет по моему недосмотру. Кристоф смеется в ответ, и, подвесив браслет на указательном пальце, продолжает рассматривать его: — Сталь? — Штефан утвердительно кивает и уточняет: — Хирургическая, — у Шнайдера пробегает холодок по спине, но он отметает все ненужные сейчас негативные ассоциации из прошлого. Это просто вполне себе признанный материал для ювелирных украшений. Ни тебе аллергии, ни проблем с ноской. Прочный, красивый, долговечный. — Класс, мне нравится, — Кристоф легко выносит вердикт всему, что получает от жизни и от людей, затем разворачивается к Штефану на табурете и улыбается широко — ему и правда нравится, чего скрывать: пальцы машинально продолжают движение, перебирают звенья цепочки, согревают ее. Он совершенно не задается вопросом по какому такому поводу Музиоль вдруг решил сделать ему знаковый подарок. Вернее, подарок со знаком, важным им обоим. — Давай помогу, — Штефан протягивает руки к браслету: хочет помочь застегнуть его. Кристоф протягивает левое запястье, браслет ложится на него аккуратно пониже ремешка часов. Слышится мягкий щелчок, и Шнайдер, довольно улыбаясь, подносит браслет к лицу — нужно непременно разглядеть его поближе, уже «в действии», так сказать. Парень вертит запястьем, рассматривает тыльную и внешнюю стороны руки, совершенно не замечая, что у Штефана на лбу начинают выступать мелкие бисеринки пота — то ли от волнения, то ли от вдруг сгустившейся вокруг духоты? А для Музиоля, наверное, наступает самый худший момент сегодняшнего вечера. Вернее, не худший. Пиковый — переломный, ужасно страшный и, тем не менее, слишком важный и нужный, чтобы им пренебречь. В голове звучит крещендо барабанной дроби, оно завершается сухим, деревянным стуком форшлага — та-цам! На барную стойку, рядом с раскрытым, уже пустым футляром ложится второй — точно такой же, абсолютно идентичный — продолговатый, черный, из матового плотного картона. Кристоф провожает движение Штефана глазами и секунду молча рассматривает футляр-близнец. Довольная легкая улыбка только что получившего подарок медленно сползает с его тонких губ, дыхание замедляется по мере того, как он осознает то, что видит. Что Штефан в этот жест вкладывает. Почему-то смех ему сейчас кажется неуместным: ни улыбка, ни глупое девчоночье хихиканье. Они оба не отрываясь смотрят на два черных футляра, лежащих параллельно друг другу: пустой и заполненный, еще закрытый. Шнайдер протягивает руку ко второму, запертому футляру, указательный палец медленно, задумчиво скользит по темному ребру. Затем он убирает кисть, снова берется за стакан и делает глоток. Музиоль, все это время наблюдающий за самыми крошечными, мелкими движениями Кристофа, замирает, не отрываясь смотрит на спокойное лицо Кристофа, которое тот никак не поворачивает на него. И ждет. Штефан долго думал каким может быть этот символ. Потому что, разумеется, нужны ему не кольца: их связывают не брачные узы — упаси Боже. Рассеянно кликая по изображениям интернет-магазина на своем рабочем компьютере, увеличивая и рассматривая предложенные товары, Музиоль вскоре понимает, что кольца не подойдут. Глупо это все, сковывающе, обыденно. Кольца Штефан больше не хотел носить сам — символ связанной птицы, вот это что. Более того, этот жест был скорее больше нужен Кристофу, чем ему. Каким-то внутренним чутьем Музиоль догадывался, что Шнайдеру было бы приятно и важно получить от него, Штефана, хоть какой-то знак признательности за все, что тот сделал для него. Что-то важное, что-то, к чему подсознательно стремился Кристоф все это время — вновь и вновь проходя сквозь одни и те же стадии разных отношений, неизбежно заканчивающихся одинаково — разрывом. Стабильность? Пожалуй. Предложение собственного постоянства? Да, думается да. Преданность? Это слово, звучащее в голове нравилось Штефану больше всего. Преданность — вот что предлагалось. Уверенность — вот что это возможно могло дать. Благодарность — то, что браслеты символизировали. Штефан теперь смотрит прямо перед собой, голова опускается, и мужчина рассматривает собственные, покрытые темной тканью джинс, бедра, а мрачный вздох так и рвется из груди. Между тем кадык у Шнайдера дергается, и пиво, которое тот все это время держал во рту, раздумывая и переваривая входящую информацию, устремляется вниз по пищеводу. Спустя секунду Штефан слышит нетерпеливое: — Ну? Сколько можно тебя ждать? — в светлых глазах пляшут смешинки, и Музиоль уже знает наизусть какой следующий звук долетит до его ушей. Смешок. Шнайдер ждет по своим меркам уже долго, а он иногда бывает очень нетерпеливым — прямо как Фрау. Браслет смыкается на правом запястье Штефана с первой попытки, и смотрится просто и хорошо. Он поворачивает правую кисть внутренней стороной к себе и, сжав ее в кулак, рассматривает матовый блеск вытравленной на кулоне орхидеи.

***

Оранжевые пылинки, поднятые в воздух еще теплым августовским ветерком, задорно пляшут в солнечном свете — лето снова подходит к концу. Как за один, два и много-много лет до этого дня. Двое мужчин идут бок о бок по улице — не торопясь, не имея никакой определенной цели, просто прогуливаясь. Ни Штефан, ни Кристоф не думают о чем-то определенном — они искренне наслаждаются моментом, простым эпизодом их общей жизни. Внутри Шнайдера теплится свое личное, уютное солнце — оно поднялось до уровня груди, и мужчина чувствует, как взрывы солнечной активности добавляют ему сил с каждым шагом. Штефан рассматривает окружающие их будничные декорации — магазинчики, светофоры, жилые дома, людей, бегущих по своим делам. Он нисколько не удивляется и не вздрагивает, когда чувствует прикосновение: тепло чужой ладони в своей, мысли отдернуть руку даже не возникает — как бы ни привлекали взгляд двое высоких мужчин, идущих за руки вниз по прогретой солнцем зеленой улице. Людям, в конце концов, интересны лишь они сами, и только их собственные жизни, проблемы и мысли имеют для них действительно большое значение. Воздух прогрет, и Штефану кажется, что браслеты, едва соприкасающиеся при ходьбе, мелодично позвякивают, провожая еще одно их общее лето. 14.04.17 - 4.11.17