Голубая Орхидея

Темнеет. На ладонях у Кристофа давно остыл Штефан — то, что было внутри Штефана еще несколько часов назад. То, что было Штефаном еще с утра. Кристоф удивительно спокоен — он отрешенно разглядывает глянцевито блестящие ладони, что положил на собственные же колени. Буроватые, уже давно высохшие пятна — липкие, ничем не пахнущие. Штефана в них нет — как нет его запаха, его тепла и всего того, что Кристоф привык считать им. — Блять, да отойди ты! Отойди, слышишь?! — крупный запыхавшийся санитар пихает Шнайдера в плечо так, что тот делает назад пару шагов по инерции — лишь бы не упасть. — Он целый, чего еще надо? Не видишь что ли, блять, тут без рук, без ног люди, а кому-то башку оторвало?! Твой потерпит! Это не я правила устанавливаю, ты понимаешь? — Кристоф из всего сказанного понимает лишь то, что Штефана не хотят забирать, а ему — не хотят помогать. — Но… — губы отказываются сначала произнести ту фразу, что приходит на ум, но Кристоф делает над собой усилие и завершает начатое, — но он же умрет. Санитар с матерным возгласом отворачивается от него. Разговор окончен. Разумеется, ни о каком понятии медицинской сортировки Шнайдер понятия не имел, а если и имел, то точно не вспомнил бы он нем тогда. А дело было в том, что согласно принципам триажа на тот момент неотложная помощь оказывалась лишь первой категории пострадавших — тем, что могут умереть в течение часа. Штефан, которого бы признали тяжелым пострадавшим, тем не менее, в срочной транспортировке на данный момент остро не нуждался. Нуждался он лишь в неотложной помощи. И вскоре он ее и получил. В парке в четырех кварталах от бывшего здания суда совсем пусто — небо из серого постепенно переходит в темно-синие тона. Становится по-февральскому колко и холодно, из приоткрытого рта у Кристофа идет пар, он давно продрог и промерз без перчаток и шапки, сидя на деревянной лавке во все еще распахнутой, перепачканной грязью и кровью куртке. Джинсы — промокшие ниже колен покрываются ледяной коркой, так и не успев высохнуть на ходу. Холода он не чувствует. Он все еще там. — Вы кто? — женщина в форменной одежде остановила Шнайдера, уперев вытянутую руку тому в грудь. Кристоф не сразу заметил ее — глаза его были прикованы к Штефану, чья голова безвольно колебалась на медицинских носилках уже внутри салона реанимобиля. — Что? — мужчина наконец обратил лицо к женщине, чей рот снова и снова раскрывался, повторяя один и тот же вопрос. — Кто вы? Член семьи? Родственник? — и Шнайдер не смог ответить. Он мог, разумеется, соврать — лишь бы быть рядом со Штефаном, но его промедление было моментально воспринято как ответ. Ни слова не говоря, женщина решительно оттеснила парня в сторону, а задние двери автомобиля захлопнулись. Бежать следом за машиной? Бесполезно. Там же, на площади, Кристоф еще раз зачем-то набрал номер Штефана — смешно, но как будто он мог бы ему сейчас ответить. Телефон Музиоля тогда в лучшем случае тихо вибрировал в его шкафчике в раздевалке. А хуже всего то, что Кристоф помнит все — все, что их связывает (ло?). И все это может буквально на глазах рассыпаться, превратиться в оседающий серыми хлопьями прах. Шнайдер не молится — он молчит и старается дышать размеренно, молча разговаривает со Штефаном, хотя каким разговором можно было назвать повторение одной и той же фразы. И, вместе с тем, Кристоф очень надеется, что Штефан его сумеет услышать — где бы он ни был сейчас, в каком бы мире он ни находился в тот самый вечерний час. «Я люблю тебя».

***

Открыв дверь темной квартиры, Кристоф вдруг ловит себя на самом глупом ощущении, которое могло бы с ним случится в тот день — на секунду он почти верит, что Штефан уже дома — и ждет его, пусть даже свет выключен, а Кот встречает его громким голодным мяуканьем. Как он заснет сегодня? В этой пустой квартире, зная, что перепачканная кровью Штефана одежда все еще здесь, а вот Штефана здесь уже нет. «Может, Штефана вообще уже нет». От этой подленькой мысли тошнотворная искра, кипятком окатившая столб позвоночника, растекается по всем телу. Шнайдер растерянно обводит маленькую кухню взглядом, а зацепиться ни за что не может — куда ни посмотри, всюду Штефан, напоминание о Штефане, вещи Штефана, ассоциация со Штефаном. Всюду он. Шнайдер физически нуждается в чем-то, что прекратит эту жуткую круговерть вокруг него и внутри него — измотанное сознание кричит о том, что нужна хоть какая-то передышка. Недолго думая, мужчина хватает со стола тяжелую чайную кружку и с размаху швыряет ее на пол. Керамика брызгает осколками в разные стороны, и сознание Шнайдера молниеносно отмечает крошечную толику облегчения, вспыхнувшую внутри. Кот, испуганно брызнувший прочь из кухни, исчезает в темноте комнат, а осколки хрустят под подошвами кроссовок. Он так и не разулся, не разделся с тех пор, как защелкнул входную дверь. Замаранная куртка сползает с усталых плеч тут же — на усеянный крошевом и грязными отпечатками пол, затем Кристоф тяжело опускается на стул и тупо смотрит перед собой, кусая изнутри нижнюю губу. Нужна боль — он кусает до крови, вгрызаясь в слизистую все дальше, все глубже, укус за укусом. «Я вообще еще могу хоть что-то чувствовать?» Лучше бы он ничего не ощущал. Глубоко вдохнув и выдохнув через нос, Шнайдер вынимает из ящика кухонного стола черный пакет для мусора, расправляет его одним резким движением, затем начинает запихивать в него собственную куртку. Тут же снимает заскорузлые от грязи и крови джинсы, начавшие оттаивать в теплой комнате. Нужен второй пакет — куда можно кинуть пропахшие потом и страхом свитер и футболку, кроссовки, носки, самые крупные осколки кружки. Керамический шип впивается в голую ступню сразу же — Кристоф принимает вспыхнувшую жгучую боль как избавление — и, небрежно отряхнув босую ступню, выходит в коридор, закидывает оба мешка в мусоропровод и с оглушительным грохотом захлопывает крышку. Затем входит в квартиру, аккуратно прикрывает за собой дверь, идет в спальню и валится ничком на кровать. Еще пару минут он рассматривает темноту и смакует ощущение текущей по ноге теплой крови. Вспрыгнувший на постель Кот громко урчит, топчется у самого лица хозяина. Кристоф сгребает кота в охапку — неаккуратно, так, что, возможно, Коту становится тоже больно, утыкается в его солнечную шерсть лицом и бессильно плачет. Легче не становится.

***

Сны Штефана — как забрызганная чем-то бурым бесконечная простыня: она тянется и тянется перед его внутренним взором и, когда успокоившийся глаз совсем привыкает к белому равномерному полотну, пугает выскакивающим из ниоткуда пятном краски. Шок, сердце сбивается с ритма, прыгает внутри грудной ...контузия...клетки как перепуганный насмерть заяц, а потом снова начинает размеренный спокойный ритм. Сначала он видит просто цвета, и ни один из них не может назвать — плавно перетекающие из одного в другое бензиновые …краткосрочная амнезия… переливающиеся кляксы, соцветия поломанного детского калейдоскопа. Затем внутри сна начинают появляться люди — безликие персонажи, деятели, герои — называйте как угодно. Ясно одно — некоторые из них вызывают у Штефана желание встать и подойти, а другие — просто незнакомцы. Может ли человек видеть во сне незнакомых людей? Вежливый мужской голос, так некстати вторгающийся в его сны — неизменно спокойный, с радушными отеческими интонациями — постоянно успокаивает, баюкает Штефана, не дает ему выбраться и собственного закрученного в петлю кошмара. Невысокая стройная брюнетка — он знает ее очень хорошо, всякий раз, когда Штефан видит ее, в растянутом интубационной трубкой рту явственно ощущается чуть сладкий привкус ее кожи, а обонятельные рецепторы настойчиво сообщают — Donna от Trussardi. Недорогой, …истерические состояния.., но изысканный запах, который Штефан — он в этом уверен, дарил ей много раз. От этой женщины веет домом, теплотой и явственным знанием его, Штефана, привычек. И от нее так же смердит прошлым — все запахи словно перечеркнуты, они выдыхаются и больше пахнут тленом, как увядшие кладбищенские венки. Штефан и любит и не любит, когда она приходит к нему — островок чего-то известного в том странном месте, где он сейчас пребывает. Остров, на который его выбросил бушующий вокруг океан памяти. Остров, с которого он хочет и никак не может найти выход. Есть еще и другая — она приходит реже, но именно она и оставляет то долгое послевкусие, которое он может смаковать еще долго после того, как картинка ушла, а перед глазами снова тянется ничего не выражающая белая простыня. Она приносит ему облегчение, нежданные выбросы гормонов счастья, которые обезболивают его бедную голову. Именно ее появления Штефан ждет часами, неделями, годами — сейчас он …сильные головные боли… совершенно потерялся во времени. Шлейф ее терпкого, с нотами красного перца и лабданума, запаха не гармонирует с внешностью — это высокая блондинка с надменным взглядом и неестественно длинными ресницами. Блондинки так не пахнут. Более того, среди неуловимых мускусных полутонов Штефану слышится его собственный запах. Могут ли люди пахнуть одинаково? При этой медленной, невероятно тяжелой мысли, Музиоль силится сглотнуть пересохшим горлом и, в очередной раз провалив сотую по счету попытку смочить рот слюной, открывает глаза. Потолок перед глазами белый, ровный и совершенно равнодушный ко всему, что под ним происходит. Музиоль устает сразу же, будто все его силы ушли только на то, чтобы продержать глаза открытыми хотя бы пару-тройку секунд. Вместо того, чтобы разглядывать …нарушения речи… потолок, он шевелит пальцами левой руки и думает, что у него, вроде бы получилось. Затем пробует проделать то же самое с правой кистью. Снова победа. Штефан даже не успевает порадоваться своим первым успехам, как сознание и белый потолок снова ускользают от него: мужчина засыпает под мерный писк аппарата ИВЛ, расположившегося тут же, у кровати.

***

Он — никто. Пустое место, ноль без палочки. Столкнувшись с государственной системой, Шнайдер понял это сразу же, с первого раза. Он — не родственник и не супруг. Следовательно, его никогда в жизни не допустят в реанимационную палату, хоть он тресни. Да, он полностью здоров и готов соблюдать какие угодно правила, лишь бы побыть рядом с любимым человеком, который, возможно, так нуждается сейчас в нем — но все тщетно. С точки зрения государства он Штефану — никто, форма их отношений никак не отражена ни в одном из законов, ни в правилах клиники, вообще нигде. Никто, и звать тебя никак. А вот жена, пусть и бывшая, имела на это абсолютное право. О чем и сообщила ему в далеко не парламентерских выражениях — прямо там, в холле клиники, у стойки администратора. Марта, все это время ожидающая своей очереди, прислушивалась к долгому, уже становившемуся напряженным, диалогу между пожилой медсестрой и высоким парнем. И едва до нее дошло, что симпатичный молодой парень, настойчиво добивающийся возможности пройти в реанимационное отделение, является не сослуживцем, а гораздо более близким Штефану человеком, то повела себя, прямо скажем, неадекватно. Миндальничать она не стала — ей было не до этого, а тот этого откровенно не заслуживал. Ведь именно он и разрушил ее семью — вернее, тогда бедная женщина думала именно так. Прилежно улыбаясь посетителям, Кристоф ставит на стойку очередной заказ. Он все равно туда пойдет и пусть для того, чтобы все же увидеть Штефана, придется ждать его перевода в обычную палату, он будет туда приходить. И Марта может орать на него сколько угодно, взывать к его совести, сторонним людям, невольно ставшими свидетелями этого неприглядного по всем статьям диалога на повышенных тонах. Это не играет никакой роли. Это — всего лишь слова.

***

Марта, вошедшая в палату, снова столкнулась со своим старым знакомым. Кристоф (а выглядел он именно так, а не иначе, как узнала за прошлую встречу Марта) дремал на неудобном больничном стуле рядом с постелью Штефана. Они оба спали. Штефан, как будто назло, кратковременно приходил в себя — но всякий раз тогда, когда близких не было рядом. И эта напряженная вахта, своего рода противостояние женщины и мужчины у его постели сменялась постоянно. И теперь, широко раскинув длинные ноги, уже знакомый ей парень сполз по спинке так, что запрокинутая голова опиралась затылком о спинку, а рот был приоткрыт. Женщина тихонько кашлянула — вздрогнув, Шнайдер открыл глаза, и, как любой только что проснувшийся человек, обвел помещение непонимающими глазами. Затем, когда взгляд его приобрел осознанность, он посмотрел на женщину в дверях. В их прошлую встречу Марта Густфасон уже традиционно закатила очередной скандал. Медсестра, прибежавшая на поднятый женщиной крик, тщетно пыталась ее урезонить. — Убирайся! Ты права не имеешь здесь находиться, ты ему никто! Чтоб я тебя больше тут не видела! — вжавшийся в больничную стену Ларс затравленно рассматривал Кристофа, совершенно не понимая что происходит и почему его мама так рассержена. И что же такого ужасного сделал его папе этот странный дядя? Это он сделал его папу больным? В тот раз наученный горьким опытом Шнайдер, трезво оценив ситуацию, пришел к выводу, что разговаривать нет никакого смысла и, быстро подхватив рюкзак, висевший на спинке стула, покинул палату, так и не взглянув больше на продолжавшую кричать женщину. Теперь же, вновь увидев бывшую жену Штефана, Кристоф весь подобрался и, не делая лишних движений, с готовностью поднялся, собираясь освободить место рядом с постелью Музиоля. Аккуратно, стараясь не задеть плечом Марту, Шнайдер старается разминуться с ней в проеме палаты на как можно большем расстоянии. Поравнявшись с женщиной, он слышит тихое: — Останьтесь, — замерев, Шнайдер рассматривает профиль Марты Густафсон: темноволосая, средних лет женщина, она еще не потеряла привлекательности, чуть вздернутый нос, пухлые губы, которые она сейчас кусает, не отрывая глаз от распластанного под белой простыней мужчины. Затем едва слышно, бесконечно устало, надтреснуто, она повторяет, повернув к Кристофу лицо: — Вам не обязательно уходить, останьтесь. Шнайдер медлит, рассматривая больничный пол справа от себя, сжимает лямку рюкзака в руке, колеблется, пока не слышит: — Простите меня за прошлый раз, да и не за прошлый тоже. Вообще за все то, что я наговорила. Я не имела права так с вами обращаться. За прошедшие несколько дней Марта не раз корила себя за то, как обошлась с ни в чем, в сущности, неповинным человеком. Какое право она имеет отнимать у него возможность побыть со Штефаном? Как она вообще может распоряжаться временем бывшего мужа, или распоряжаться Штефаном, пользуясь тем, что сам он нем и недвижим, путешествует где-то далеко сейчас и полностью равнодушен ко всему, что происходит вокруг него. — И все же я думаю, что вам хочется побыть с ним наедине, — наконец отвечает Кристоф, глядя женщине в глаза, — я буду вам только мешать. И мне все равно пора на работу. Подбородок у женщины начинает едва заметно дрожать, губы сводит судорога — так ведут себя люди, балансирующие на грани отчаяния и слез: — Останьтесь, пожалуйста. Побудьте, — она спотыкается о слова, но все же заканчивает, хоть это и непосильно тяжело для нее, — побудьте… со мной.

***

Четыре дня спустя

Оба — и мужчина средних лет и парень помоложе чувствуют скованность: все это белое, окружающее их, давит — бесцветными запахами, безликими формами и цветами. Ничейное вокруг все. Музиоль смотрит на высокого молодого человека, что присел на стул рядом с его постелью и вспоминает. Нет. Не вспоминает — он знает, что под левой ключицей у этого голубоглазого прячется небольшая родинка, знает какая у парня кожа на вкус, знает, что улыбка меняет настороженное, взволнованное сейчас лицо, как робкие лучи первого солнца преображают по весне унылый пейзаж. Они — любовники?.. Без вопросительного знака, вот так: они — любовники. И все, что происходило между ними в темноте спальни, или же там же, но при ярком дневном свете Штефан тоже помнит — до пугающих, болезненно четких подробностей. Воспоминания появляются перед его мысленным взором словно из ниоткуда — словно они всегда и были в его памяти, просто сейчас он словно сдул с воспоминаний-книг толстый слой пыли, с удовольствием берет их в руки, вертит, рассматривает и, разглядев на пожелтевших страницах пару первых строк, моментально вспоминает о чем книга. И дело не просто в сексе — судя по тревожным движениям светлых радужек напротив, молодой человек обеспокоен тем же, чем встревожен Штефан: их так много связывает, Картинки их общего то и дело проносятся в памяти, пока он молча рассматривает руки, которые парень напротив замкнул в замок напротив собственных тонких губ. — Как ты, Штеф? — наконец стеклянная полость молчания раскалывается, трещины ручейками бегут по всей ее поверхности. Штефан снова переводит взгляд на парня. «Ему идет эта бородка, и я уже говорил это когда-то», — думает Штефан, но вслух не выдает себя ничем. Его имя… Оно...оно не короткое, многосложное, с обилием разных согласных, взрывное, клокочущее до щекотки в горле. Имя спряталось, скрылось от бедного Штефана за бесполезными нагромождениями фактов, других имен, названий и цифр. Среди всего этого информационного мусора затерялось самое нужное сейчас слово. Музиоль пытается вызвать имя действиями — в горле клокочут звуки, похожие на те, что складывались в имя парня. И Штефан твердо уверен, что имя сработает как заклинание — и принесет с собой все то, что ускользало от него все это время. Лицо старшего мужчины кривится в гримасе отвращения к самому себе, левый кулак, свободный от периферических катетеров, слабым движением едва заметно комкает простыню. Накатывает очередной приступ злости — и его нужно во что бы то ни было сдержать, это Музиоль знает совершенно уверенно — он это помнит. — Кристоф, — подсказывает молодой человек, и Штефана накрывает теплая волна благодарности: понимание, что именно это сочетание звуков он и пытался исторгнуть из себя все это время, приносит ему облегчение. Музиоль молча кивает в ответ, некоторое время оба сидят неподвижно, в странной тишине больничной палаты. Так всегда и бывает у них, — вдруг думает Штефан, — он часто озвучивает мои мысли, которые мне самому по какой-то причине озвучить тяжело. Так у них всегда, и так было не раз — это он тоже знает. Кристоф вдруг поднимается с места, и Штефан непроизвольно вздрагивает от резкого движения: — Ладно, Штеф. Я пойду — ты устал, я вижу. Так что отдыхай и поправляйся скорее, — когда Штефан наконец поднимает на Кристофа глаза, то понимает, что Шнайдер подчеркнуто, специально для него, спокоен — он с едва уловимой вежливой улыбкой «для чужих людей» на губах собирает свой рюкзак, стараясь не встретиться с мужчиной глазами. Тяжко сглотнув, Музиоль все с нарастающим беспокойством наблюдает за скупыми движениями парня — он топчется на месте, кусает губы, силясь что-то вымолвить. Набрав воздуха, тот открывает было рот — и Штефан вздрагивает: неверная догадка болью прошивает его мозг. Кристоф медлит — он теперь и вовсе не уверен, что этому потерянному человеку на больничной койке действительно нужно слышать то, что он все это долгое время хотел сказать. Он потерялся в системе координат их со Штефаном отношений — они вообще будут, эти отношения? «Будут, разумеется. Что за глупая мысль?» — Я очень рад, что ты пришел в себя, — опять не то! опять очередные не те, такие глупые слова холостыми выстрелами сотрясают пропитанный больничными запахами воздух. Кристоф, переместившийся в изножье кровати, приходит к завершению своего неутешительного внутреннего диалога и отрицательно качает головой. Каким-то шестым чувством Штефан понимает, что парень сейчас попрощается и больше не вернется. — Я помню тебя, — поспешно выпаливает Музиоль, горло все еще саднит, и голос получается сиплым, как будто от долгих слез, хотя Штефан скорее встревожен, чем огорчен; а затем мужчина зачем-то добавляет такое странное, не вяжущееся к ситуации слово, — Фрау. И по тому, как настороженно замер парень, Штефан с облегчением понимает, что память подкинула ему козырную карту — сам того не ведая, он попал пальцем в небо. Кашлянув, Кристоф вдруг усмехается — и усмешка эта теплая, говорящая о том, что человек на этот раз действительно успокоился: — Я думал, что ты умрешь из-за меня, — Штефан в ответ непонимающе хмурится, а Кристоф продолжает, улыбка перебегает в один только уголок губ, становится сардонической, наливается горечью, — я так и не успел тебе сказать, и ты умрешь просто потому, что не знал этого. Потому что тебя ничего не удержит. — Чего я не знал? — губы движутся, а звуков нет. Штефан — весь само ожидание. — Что я люблю тебя, — фраза звучит обыденно и просто, а по затекшему телу Штефана все равно молниеносно разливается горячая волна серотонина — и началась она где-то в животе. — Я это знал, — секундная пауза между фразами длится целый миллиард лет, а потом Кристоф слышит, — а ты знаешь? Шнайдер отвечает лишь легким кивком. Большего и не нужно.

***

Май

Звонок раздается посреди ночи — и еще и поэтому Кристоф ужасно удивлен высветившемуся на дисплее имени: «Марта». — Добрый вечер. Извините, что так поздно, — тараторит женский голос на том конце провода, и Шнайдер с первых нот понимает, что так говорят люди в отчаянной попытке сдержать рвущийся из горла плач. — Что со Штефаном? — он уже вскочил и шарит по темной комнате, пытаясь разыскать собственные джинсы, когда слышит из динамика: — Я… я его боюсь! — а дальше следуют лишь рыдания и невнятные звуки, потому что женщина зажимает себе рот. Лишь пару минут спустя Шнайдер узнает о причине ее полуночного звонка.

***

Июнь

Штефан сидит за столом и с ненавистью рассматривает аккуратный черный браслет из эластичной резины на собственном левом запястье. Стильная штучка — с маленькой овальной капсулой, напичканной хрен пойми каким умным дерьмом — тут тебе и шагомер, и часы, и устройство, измеряющее частоту сердечных сокращений, общая дистанция и степень активности за день. Подарок на день рождения. От Кристофа — лишь бы Штефан выходил на улицу и гулял. Не сказать, что от этой идеи Музиоль в бешенном восторге. Он все еще с некоторым опасением выходит на улицу, сторонится людных мест, в целом и общем, Штефан предпочитал проводить время дома — лежа и с книжкой. Да и не мысль о прогулках так его угнетает сейчас — он подавлен от контроля, от заботы, от всей этой помощи. И от того, что эта сучья выдумка умных китайцев так похожа на больничный браслет из палаты интенсивной терапии. Той самой, где Штефан, едва придя в себя, начал ни с того, ни с сего орать на бывшую жену так, что перепугал до смерти и ее, и медсестру, дежурившую неподалеку: — Я не хотел, ты понимаешь, ебливая ты сука, не хотел! Это окно! Это окно — оно нам не подходит, как ты не можешь понять?! «Неконтролируемые приступы немотивированной агрессии» — такая строчка в его анамнезе тоже имеется. Бесцветные, вежливые, ничего не значащие слова. Просто комбинация букв на бумаге. Мужчина зло скалится и поддевает большим пальцем округлый ремешок, который тут же хрустко щелкает и расстегивается — браслет ослабляет свою хватку. Кристоф собирает рюкзак в соседней комнате — у него сегодня средняя смена, а это значит, что вернется он не раньше семи. Марта тогда так испугалась, что слова вымолвить не сумела — только плакала в присутствии этого вышколенного, холеного доктора и виноватого, готового сквозь землю провалиться, Штефана. Разумеется, бывшая жена и представить не могла насколько поменяется бывший муж. Вернее нет, не так. Насколько он станет еще более неожиданным, более непредсказуемым в своих вспышках эмоций — преимущественно, отрицательных. Штефан и вовсе не помнил как он набросился на старшего сына. «Ты чуть душу из него не вытряс! Псих!» Музиоль поначалу не мог даже поверить в то, что выговаривала ему бывшая — приснилось ей это все что ли? Да как он мог? Или она ищет еще один повод лишить мужа встреч с детьми насовсем? Выдумала вот еще домашнее насилие. И он действительно не помнил этого эпизода — память позаботилась о своем человеке и аккуратно подтерла все, что смогло бы вывести Штефана из и так хрупкого состояния равновесия, наконец установившемся внутри его черепной коробки. Зато он отлично помнил тот самый разговор с Мартой — в присутствии еще одного мужчины, врача, разумеется. Вежливого, с непроницаемым лицом и вечно оптимистичными интонациями. Они в этом реабилитационном центре все похожи на идиотов — вечно говорят только о хорошем, подбадривают, улыбаются. Тогда приободрившаяся Марта уже растекалась мягкими фразами, обтекаемыми формулировками и елейными интонациями: — Штефан, ты, думаю, понимаешь, что при текущих обстоятельствах ты не можешь оставаться в одном доме с детьми. Я просто за них боюсь. Я не хочу тебя выгонять — это было бы подло. И именно поэтому договорилась о двух вариантах — очень и очень мягких, учитывая то, что привлекать какие-либо официальные власти мы не будем, разумеется. Я полностью понимаю твое состояние и именно поэтому не считаю нужным… Но это все равно было подло. «Понимает она, как же», — Штефан тогда усмехнулся, а глаз на сидящих напротив людей так и не поднял. Сидит перед ними, как подозреваемый на допросе. На том самом диване в гостиной, где и спал три своих «домашних» недели. Варианты она подготовила! Первый — по сути психушка. Ну, вернее, реабилитационный центр какой-то там направленности, приличный такой, с отличными рекомендациями, за городом. Сути это все равно не меняло — бывшая жена просто пыталась спрятать Штефана подальше от них всех. И второй. Ну и что, у него что ли есть какие-то варианты с такой-то иллюзией выбора? — А второй, — Марта для пущей выразительности взглянула на него так, как смотрела на их же общих детей, когда хотела, чтобы мальчишки выбрали из двух правильный вариант, — Кристоф в общем-то любезно согласился тебе помочь. Музиоль вздрогнул и встретился с Мартой глазами как только она озвучила второй вариант — это было как удар под дых: неожиданно, но Штефан все равно отследил в себе теплый след облегчения. Подло было другое: присутствующий в гостиной чужой и чуждый их ситуации человек был уже посвящен в детали. «Да какая нахрен разница уже?» Женщина между тем продолжала: — При условии, разумеется, что ты будешь все равно регулярно являться на занятия с Маттиасом. Выбор только за тобой: один из двух. Маттиас. Повелитель беговой дорожки, виртуоз махов ногами и мастер метания теннисных мячиков. Традиционно неунывающий специалист по реабилитации и лечебной физкультуре от полицейского управления, чей неугасаемый оптимизм раздражал Музиоля еще больше. — Давай, Штеф! Еще пару минут и все! Ты сегодня молодцом! — а затем этот поджарый высушенный парень, больше похожий на кузнечика из-за своих бесконечных тонких ног, хлопал Музиоля по взмокшей на спине футболке и оставлял того мучиться в одиночестве — на беговой дорожке, по которой Штефан поначалу брел медленно и бесконечно долго, как Иисус на Голгофу. В свои первые занятия больше всего он ненавидел шаги с закрытыми глазами — потому что все, что требовалось от Штефана — это два шага к цели: яркий зеленый заяц скалился на этажерке в метре от него так, словно подсмеивался над неуклюжестью Музиоля: — Что, пенсионер на бошку тюкнутый? И до меня дойти не можешь? Слабо? — действия, без труда удававшиеся у четырехлетних детей, были для него практически невозможны и повергали Штефана в почти ставшее для него привычным состояние ярости, а затем — безграничной тоски, переходящей в совершенную апатию. На первых порах Штефан искренне хотел оторвать зайцу голову, пока тренер не смотрел. Какого хрена этот мягкий ублюдок со шкурой цвета несвежего огурца смеется над ним? Однако затем, по прошествии месяца ежедневных мучений, Штефана наглый заяц занимать перестал, более того, он ему наскучил. Вестибулярный аппарат продолжал выкидывать чудеса несоответствия и рассогласованности, а Штефан лишь скрипел от злости зубами, пытаясь вновь и вновь попасть в намалеванное на стене пятно до ужаса непослушным теннисным мячиком. Простейшие движения, о механике выполнения которых Музиоль даже не задумывался в своей прежней жизни, превратились в сущее мучение из-за нарушенной координации. Мозг отказывался посылать необходимым мышцам нужные сигналы, он словно издевался на собственным же хозяином, да так, что пару раз Штефан опускался на колени перед тренером и отказывался вставать. Слезы тоже были, но об этом Музиоль и вовсе старался не вспоминать. Смысла снова и снова пытаться Музиоль иногда просто не видел — он на стул присесть правильно не может, о чем вообще речь? Он заново научился держать ложку, ему пришлось учиться стоять и ходить не заваливаясь, как пьяный, на сторону. Раз двести он хотел все бросить, раз десять срывался на Маттиаса, которому, судя по его невозмутимому виду, с которым он взирал на брызгающего слюной взбешенного, взмокшего Штефана напротив, не в первой было наблюдать подобные концерты от своих подопечных. Парень, в который раз дав Музиолю хорошенько проораться, неумолимо продолжал тренировку. Сейчас Штефан понимал, что именно благодаря настойчивости и несгибаемости Маттиаса он смог вернуться к в общем-то полноценной жизни и был искренне благодарен тому за то, что у него-то, в отличие от Штефана, руки ни на секунду не опускались. А тогда, два месяца назад, он тренера искренне ненавидел. «На самом деле я никому не нужен. И вы не нужны мне — со своим сожалением в глазах, со своей дурацкой помощью и постоянными напоминаниями о том, что со мной что-то не так». Сколько раз он снова и снова повторял эту горькую мысль про себя, вслух, шепотом и криком. Левое ухо все еще беспокоит его — сам того не замечая, Музиоль часто поворачивается к собеседнику правой стороной головы, потому что слух все еще снижен, а на восстановление уйдет еще приличное время. Если он вообще восстановится. — Там без сахара, — Шнайдер торопливо пьет свой кофе, указывая на нетронутую чашку, что давно стоит перед Музиолем. Штефан кивает, бросает взгляд на сахарницу и начинает произносить самую простую на свете просьбу: — Дай, пожалуйста… — заминка получается ничтожная, какие-то доли секунды, но по неглубокой складке, появившейся между бровями Штефана, Кристоф понимает, что оно снова произошло. Штефан забыл слово. Нарочито небрежно, стараясь скрыть поспешность, Шнайдер достает чайную ложку и протягивает мужчине так, будто он просто понял его с первых звуков, для него не надо было договаривать предложение до конца, тут и так все понятно. — Я забыл, — едва слышно признается Штефан, опустив голову. Еще утром он помнил, как называется эта маленькая блестящая металлическая штучка с крошечным резервуаром для жидкости на конце. — Ложка, Штеф, — тоже тихо напоминает Шнайдер. В такие минуты еще какой-то месяц назад, у него слезы на глаза наворачивались. От того, насколько жалким выглядел и чувствовал себя мужчина напротив, от того, что предательская мысль «вряд ли что-то уже будет как раньше» вспыхивала в его уме каждый раз. Кристоф привык. Более того, дела, которые чудовищно медленно по сравнению с быстрым прогрессом первых недель реабилитации, все равно неизменно шли в гору. Шнайдер старался концентрироваться на улучшениях, старался обращать на них же рассеянное внимание Штефана как можно чаще. Им обоим нужно было верить только в хорошее и замечать именно светлые моменты, победы, такие непонятные обычным людям обыденные достижения Штефана. Кристоф крепился, пытался представить как, собственно, все будет проходить, представлял кучу разных вариантов, но, вместе с тем, все равно не мог даже представить насколько ему порой будет тяжело. Самым страшным, по мнению Шнайдера, наверное, были первые недели у него — тогда Штефан пару раз не смог вспомнить имя Шнайдера, хотя такое вообще казалось невозможным — во-первых, после всего того, что у них было, а во-вторых, уже после того, как Штефан даже его вспомнил его ник тогда — в палате. Музиоль и сам боялся этих белых пятен в собственной памяти — как пушистая серая плесень, они появлялись всегда неожиданно уже в том заполненном пространстве которое Музиоль, казалось бы, мог пересказать наизусть и забыть уж точно не мог. Ведь он всегда помнил его имя. Пару раз Шнайдер замечал на ладони Штефана надпись «Кристоф» и не знал радоваться ему или огорчаться: как не выучивший урок нерадивый школьник, Штефан боялся, что его вызовут к доске, а он не будет помнить заданное. Прикончив свой кофе, Музиоль снова застегнул ремешок на запястье и погладил чувствительную панель большим пальцем. — 12:43, — сообщили белые аккуратные цифры на крошечном дисплее.

***

У каждого в жизни, даже при общем положительно фоне, есть дни, по прошествии которых ты понимаешь: вот оно, дно. И дальше просто некуда. И плевать, что хорошего в твоей жизни огромное множество, что все живы и здоровы, и, казалось бы, чего еще нужно для счастья. Но в такие дни сознание, сговорившись с искаженной действительностью, просто отказывается все мало-мальски окрашенное в светлые тона. Как же он вымотался за сегодня, как же они оба вымотались. Штефан — в своем замке из звуконепроницаемого стекла, и Кристоф — просто от того, что в какой-то момент каждый может понять — он не железный. Устал, он просто устал. Когда после душа Шнайдер наконец добирается до постели, в комнате уже темно — фигура Штефана под одеялом (как всегда, повернулся спиной и, скорее всего, уже спит) и тишина вокруг. Тишина и бегущие полосы света по потолку. Кристоф окидывает темную комнату взглядом, подходит к окну и задергивает штору. Комната погружается во мрак. Шнайдер долго и медленно выдыхает в подушку, на которую он навалился всем телом. Он отлично понимает чем именно измотан — он устал бороться со Штефаном, с его непроходимым упрямством, ослиной упертостью в нежелании признать очевидное: нет, он уже вряд ли станет таким, каким был до взрыва. И нужно не отрицать, не обижаться на судьбу, нужно учиться жить заново, сосуществовать со своим увечьем, направить все свои силы на то, чтобы поскорее улучшить собственное же состояние до максимально хорошего уровня. Но Штефан всегда был и будет Штефаном Музиолем — временами Кристофу кажется, что бараны менее упрямые, чем его парень. Иногда руки опускаются настолько, что все, что Шнайдеру хочется сделать — это бросить все к чертям, наорать на заартачившегося в очередной раз Штефана и плюнуть на все это — он же не Мать Тереза, в конце концов. Он не нанимался спасать Музиоля, не нанимался быть с ним «пока смерть не разлучит нас» и все такое. Он не должен. Не обязан. Их тусовка в «Паутине», насколько помнилось Кристофу отличалась, как любая гейская тусовка, крайней степенью цинизма и отсутствием веры в хорошее. «Паутина»… Все это было в какой-то другой, прошлой жизни, сотни лет назад. Кристоф отчетливо понимает, что держится только для того, чтобы Штефан видел — он держится, а, значит, в самые плохие дни — когда голова нещадно болит, а делать просто ничего не хочется, и Штефан должен держаться. Очередной тяжкий вздох Кристофа прорезает тишину — судя по всему, заснуть быстро сегодня не получится, он будет долго ворочаться, загнанный в моральный тупик своими же постыдными трусливыми мыслями, он… Он вдруг чувствует теплую тяжесть на собственной лопатке. Поворачивает голову к лежащему рядом Штефану — лица почти не видно, но становится ясно, что Музиоль не спит и прислушивается к тяжким вздохам на соседней подушке. Кристоф даже не хочет с ним разговаривать, поэтому и не говорит ни слова. Сегодня он сердится на Штефана — за его часто плохое настроение, бесконечное раздражение которое он порой даже не трудится контролировать, не пытается даже увидеть свет в конце тоннеля своей беспроглядной посттравматической депрессии. Штефан вдруг делает странное: придвигается ближе к Кристофу, склоняется к его лицу, ждет, пока замерший в неуверенности Шнайдер примет решение развернуться к нему. Уже несколько месяцев секса у них, разумеется, не было. Сначала — по самым простейшим и объективным причинам, потом — потому что как-то не до этого было. Да что говорить о сексе? Самого понятия физической близости — в самом неизощренном смысле этого слова, давно у них не существует: Штефан словно избегает его, а Кристоф, тонко улавливающий эти настроения, избегает даже мельком прикасаться к Музиолю. Пропасть между ними растет, все то ощущение общности, которое бывает между любовниками, давно ушло. Они даже не обнимают друг друга — вот уже который месяц. Так что случилось и чего ему надо теперь? — Тебе плохо? — только так Шнайдер и может истолковать прикосновение Штефана, зачем еще тому нужно трогать его? В том числе и по этой причине Кристоф, ненавидя сам себя за такие подлые мысли, начал уже задумываться о необходимости каких-то ненужных, никем не оцененных его жертв. Начал задумываться о необходимости разрыва — эту мысль он старательно от себя гонит, от нее внутри все противно переворачивается, потому что тогда это — не любовь. Не_любовь. Нелюбовь — так, терпеть рядом друг друга как старые супруги на исходе лет. Кому это нужно? Особенно Кристофу — у него еще многое впереди. — Нет, — Кристоф думает, что Штефан сейчас покачал головой. Шнайдер не торопится задавать следующий вопрос — он дает Штефану возможность объясниться самому. — Прости меня, — шелестит спустя некоторое время. Щеку Кристофа щекочет теплое дыхание: выдох пахнет кофе. Шнайдер тут же хмурится — ведь Штефан прекрасно знает, что ему на ночь противопоказаны всяческие возбуждающие нервную систему стимуляторы, но ведет себя как ребенок — тайком он все равно выпил еще одну чашку за день. Однако отчего-то парень понимает, что так некстати взявшееся раздражение лучше проигнорировать — момент сейчас должен быть совершенно другой, он пахнет переломом, чем-то важным, поворотным. — Не понимаю о чем ты, — бормочет Кристоф и тут же мысленно обзывает себя дураком — это надо же так равнодушно, так холодно ответить! Музиоль прекрасно понимает по обиженному, нарочито равнодушному тону Кристофа, что тот лжет. Ему не остается ничего, как молча приблизить свое лицо к овалу, белеющему в темноте — лбы мужчин соприкасаются. Шнайдер реагирует на это такое родное прикосновение почти бессознательно: очередной глубокий горестный вздох вырывается из него. От Кристофа пахнет мятной зубной пастой. Развернувшись на бок, они долгое время молча лежат, прислонившись лбами, молча слушают дыхание друг друга и пытаются прислушаться к мыслями — своим и чужим. — Ты это все по-другому представлял, когда только связался со мной, — Шнайдер очень хочет отрицательно помотать головой — нет, Штефан, ты не прав! — но Штефан именно что прав. Увеселительная прогулка, не обязывающая ни к чему серьезному вылилась в бесконечные скитания Моисея по пустыне в поисках чего?.. Земли обетованной? Рая? «Человека. Тепла». Кристоф молчит, а Штефан продолжает: — Прости меня. Может, тебе давно стоит перевернуть эту страницу. Ради чего это все, в конце концов, — Шнайдер ужасом понимает к чему клонит Штефан, и усталость перерождается в злость — да как он может так вот говорить после всего этого?! — Заткнись, Штеф, — Кристофу ужасно хочется разорвать теплое слияние их кожи и вместе с тем он физически не может это сделать — так он тосковал по нему, — слышать этого не хочу. Следующим своим вопросом Штефан заставляет Кристофа окаменеть от шока — У тебя кто-нибудь есть? — все это просто не укладывается у Шнайдера в голове. — В смысле? — Кристоф возмущен до такой степени, что садится на постели, лоб у него расходится продольными морщинами, глаза суживаются. — В прямом, — невозмутимо, даже как-то равнодушно отвечает Музиоль откуда-то снизу, из темноты. Кристоф сглатывает, набирает воздух для возмущенной тирады и…проглатывает готовые вылететь слова вместе с очередным комком набежавшей слюны. — Если бы мне нужен был только секс, меня давно бы тут не было, — голос ровный, размеренный. Они как будто говорят о том, что каждый съел сегодня на завтрак, — меня бы вообще тут не было. Понял? Что же тут непонятного? Кристоф слышит шуршание простыни позади, а секунду спустя блаженно закрывает глаза — теплый Штефан прикрыл его спину своим телом, обвил руками талию и замер. Шнайдер ужасно хочет произнести «я скучаю по тебе» — и чтобы Штефан сразу же понял о чем он говорит. Они почти всегда вместе, но физически — всегда порознь: не любовники, но уже просто люди, как будто живущие вместе великое множество лет, те самые, что давно прекратили попытки к физической близости за ее полной ненадобностью. Вздрагивая под прикосновениями грубых подушечек пальцев, Шнайдер медлит, хотя ласки Штефана однозначные и прямые. Он медлит еще несколько мгновений — ровно до того момента, когда чувствует губы Штефана на выступающем седьмом позвонке. «Очередной первый раз», — почему-то думает Музиоль и мысленно улыбается сам себе. Бог любит троицу, и этот первый раз будет опять же другим. Не самый первый их раз, до тошноты волнительный и непонятный, пугающий до выверта кишок. Не второй первый раз — когда они с Кристофом поменялись местами — бесстыдный, многопозволяющий, пьяный, открытый. Нет. Третий — осмысленный, нежный и аккуратный, спрашивающий дозволения, внимательный, теплый. Собственно, именно такой, каким ему дОлжно быть.