Are U Mine?

Кэролайн — альфа по праву рождения и омега по законам родственных душ, и поэтому внутри у нее бушует ураган, вырывающийся наружу яростными рычанием, когда один из новичков падает на землю, не успевая увернуться от удара Стефана. — Ты не сосредоточен! — она склоняется над юнцом, который пытается отдышаться, и ставит ногу ему на горло, с силой надавливая. — Считай, что ты уже труп, потому что никто из стаи Полумесяца не будет играть с тобой в поддавки, как это делает Стефан. Глаза Кэролайн наливаются огнем, когда она оборачивается к Сальваторе, который лишь рассеянно пожимает плечами, будто говоря, что не может использовать полную силу, когда мальчишка лишь второй раз участвует в спарринге. — Если он не будет чувствовать опасность, то никогда не научится, — отрезает Кэролайн, когда Стефан подходит ближе, чтобы помочь юнцу подняться. — Они уже близко, и у нас нет времени устраивать тут ясли для молодняка. Ее бесит то, что даже сквозь плотный и влажный лесной воздух, наполненный ароматами хвойных шишек и сырой земли, она может почувствовать запах Клауса, от которого у нее внутри все будто замирает на мгновение, чтобы потом ускориться с бешенной энергией, разгоняя кипящую кровь по венам. Клаус где-то рядом, следит за ней, и Кэролайн знает, что стоит ему мысленно отдать ей приказ, и она побежит к нему, словно верная собачонка, не имеющая собственной воли. Признать его главенство — это одно. Но вот заставить себя подчиняться ему… Этого Кэролайн не может, не хочет, не желает, да так отчаянно, что у нее во рту всегда привкус кислой бузины, а на руках выступает крапивница. Она не может противиться этой связи, сама приходит в его жаркие объятия каждую ночь, потому что без его прикосновений, без ощущения тяжести его тела, без жадных поцелуев, — ее всю корежит и ломает, будто она вынуждена снова и снова пропускать свою душу через мельничные жернова. Кэролайн — омега длинными южными ночами, и альфа при солнечном свете, и эти две непримиримые крайности разрывают ее на части, заставляя терять себя. — Ты слишком жестока к ним, — с упреком говорит Стефан, когда юнец отходит от них, ожидая, когда ускоренная регенерация залечит сломанные ребра. — Это ты жесток, — огрызается Кэролайн. — С таким учителем у них нет шанса выжить в предстоящей битве. — Может, ее и не будет, — с нажимом отвечает Сальваторе. — Клаус… Щеки у Кэролайн вспыхивают, и она резко разворачивается к другу, наступая на него с такой стальной решимостью, что он вынужден пятиться назад. — Из-за нашей с Клаусом связи я вынуждена создать этот чертов альянс, который привел врага на наш порог, — шипит девушка, краем глаза замечая, что на них внимательно смотрят все члены ее стаи, чувствуя плохое настроение своей альфы. — Хочешь сказать, что стая Полумесяца просто так примет то, что мы создаём самый сильный конгломерат в стране? Стефан молчит, поджимая губы, и Кэролайн злится еще больше, потому что знает: все думают, что Клаус справится там, где не преуспела она. Потому что теперь он альфа их стай. Потому что он мужчина, а она всего лишь слабая девчонка, которая теперь вынуждена ему подчиняться. И этого она не потерпит. Это ее стая. Ее жизнь, ее наследие. — Деймон, — громко зовет Кэролайн, наблюдая, как старший Сальваторе с хищной улыбой выступает из тени деревьев. — Покажи этим мальчишкам, что значит настоящий страх. Твой брат, оказывается, не способен гладить волка против шерсти. — Это то, чем ты сейчас занимаешься, да? — с вызовом спрашивает Стефан, когда Кэролайн уходит с тренировочной площадки, даже не обернувшись на звук хруста сломанных костей, когда Деймон наконец-то начал преподавать реальные уроки боя. — Гладишь Клауса против шерсти? — При чем здесь Клаус? — рычит Кэролайн, глубоко втягивая носом воздух, пытаясь понять откуда исходит его согревающий запах. — Брось, Кэр, — пальцы Стефана сжимаются на ее плече, и девушка раздраженно выдыхает складывая руки на груди. — Ночи ты проводишь с ним, а днем и имя его слышать не хочешь. Стала злой и дерганной, а все потому, что так отчаянно сопротивляешься тому, с чем не можешь сладить. И никто не может, это же очевидно. Все делаешь наперекор, лишь бы никто не подумал, что ты больше не контролируешь ситуацию, — Сальваторе качает головой и резко отпускает подругу, будто осознавая, что весь этот разговор бесполезен. — Ты навсегда останешься нашей альфой, никто этого не изменит, но разве плохо, что появился человек, который будет защищать тебя ценой своей жизни? Тот, кто будет всегда ставить тебя на первое место? Кэролайн замирает, чувствуя, что сердце ее пропускает удар. А потом еще один. Она остается в сгущающихся сумерках одна. Поворачивается лицом к ветру, туда, где душный кокон собственных страхов трескается, пропуская запахи бергамота и амбры, от которых дышать становится значительно легче. * * * — Я знаю, что ты подслушивал, — Кэролайн цедит это с такой нескрываемой злобой, будто это не она сама заявилась к нему на порог, не в силах бороться с желаниями своего сердца. Особенно под полной луной, когда все инстинкты волка беснуются под шкурой, требуя сиюминутного выхода, и тело кажется не комфортным вместилищем, покуда желания не будут удовлетворены. Агония разделенных родственных душ становится почти невыносимой в дни полнолуния, но Кэролайн стискивает зубы, сжимает кулаки, впиваясь ногтями в податливую кожу ладоней и решает, что если она переживет эту ночь без его прикосновений, то и все последующие будут ей нипочем. — Ты же знаешь, что мне не нравится, когда ты остаешься наедине с другими мужчинами, — в тон ей отвечает Клаус, опрокидывая в себя очередную порцию бурбона, и стакан буквально звенит в его пальцах, готовый в любую секунду рассыпаться под натиском безысходности, оглушающей жажды и раздражения. — Даже если это Стефан Сальваторе. Кэролайн считает, что эту связь, эту режущую, чудовищную власть, которую альфа имеет над омегой, следует ослабить. Она не хочет делиться своей властью, не хочет впускать его в свою жизнь, не желает воспринимать их, как единый организм. И волк Клауса воет и скалится одновременно, желая… Не то рухнуть перед ней на колени, как тогда в лесу, когда она отдалась ему впервые и, казалось, приняла их связь. Не то повалить ее на пол, поставить в колено-локтевую и, наконец-то, действительно показать этой девчонке, какую власть может иметь альфа. — И что теперь? — с сарказмом интересуется Кэролайн, чувствуя, как во рту у нее становится сухо, когда он снимает куртку, и она видит, как напряжен каждый мускул в его теле, перекатывающийся под гладкой кожей. И у нее трясутся коленки о того, как ей хочется скользнуть ладонями по напряженному прессу, прочувствовав каждое сокращение мышц, а потом скользнуть языком по небольшом углублению между тазовой костью и пахом. Но она исполосовывает ладони в кровь, продолжая гнуть свою линию. — Ты прикажешь мне сидеть в четырех стенах? Может сделаешь для меня специальный ошейник? И поводок с рулеткой, чтобы далеко не убежала? — Ты уже один раз пыталась, love, — скалится Клаус, а в душе у него образуются дыры от каждого ее слова. — И чем это закончилось? Он бы сделал это. Тысячу раз думал, какого это: подчинить ее себе вот так. И если бы все было так просто, как представляла себе Кэролайн, то она бы уже давно стонала под ним, истекая влагой, а не бросалась жестокими фразами. Девчонка думает, что он подчинит ее. Но она и не представляет, какую власть уже обрела над ним. И что испытывает альфа, чья омега пытается разорвать связь. Каждый день, каждую минуту и секунду Клаус Майклсон способен был думать лишь о том, что Кэролайн не будет рядом. Что она сбежит, что кто-то посмеет причинить ей вред, что она до конца жизни будет бороться с этой связью. И это выжигало его изнутри, потому что омега может найти нового альфу. Но альфа навсегда привязан к своей омеге. Знала ли Кэролайн, причиняя себе страдания, что тем самым она просто разрывала Клауса на части? — Я не отрицаю того, что хочу тебя, Клаус, — шепчет Кэролайн, чувствуя как при его потемневшем взгляде у нее болезненно сводит низ живота. — Но в качестве любовника, а не хозяина моей жизни. Я не подчинюсь. — Да как же ты не можешь понять! — Клаус окончательно теряет терпение, и Кэролайн видит глаза отчаянного зверя, что рвет и мечет, швыряя стакан с остатками бурбона в огонь. И в ярко вспыхнувшем пламени ей кажется, что вся плоть его обожжена до кости. — Мне не нужна твоя власть, мне не нужно, чтобы ты подчинялась. Черт возьми, Кэролайн! Я просто хочу, чтобы ты была рядом, — Клаус кидается к ней, и у девушки сердце проваливается в пятки, когда она видит его искаженное лицо. — Мне нужно, чтобы ты была рядом! Я хочу не подчинить твою жизнь, но стать ее частью, — у него трясутся руки, когда он толкает ее к стене, прижимается своим телом, утыкается горячим лбом в ее лоб и судорожно выдыхает, будто наркоман, получивший свою дозу. — Я хочу, чтобы ты любила меня. Кэролайн чувствует, как к горлу подступает липкий ком, а слезы готовы брызнуть из глаз. Это так жестоко, так неправильно, что вынужденная связь оказывается сильнее ее характера, ее веры и убеждений. Неправильно, что любовные муки оставляют такие шрамы на их сердцах. Неправильно то, насколько сильно ей хочется подчиниться, податься навстречу и оставить на его губах поцелуй, заверив, что он никогда больше не будет одинок. Потому что, не смотря на всю борьбу, на все непринятие, Кэролайн уже любит его. Так сильно и неистово, что это пугает ее еще больше и заставляет бежать еще дальше, прочь-прочь-прочь. — Люби меня, — Клаус скользит пальцами по ее бледному лицу, собирая соленые слезы поцелуями, скользит по венке на шее, где бешено бьется пульс. — Прошу тебя, Кэролайн. Она не может вымолвить ни слова, когда он обнажает ее плечи, впиваясь в нежную кожу собственническим поцелуем, оставляя красные метки, словно хоть так пытается заклеймить ее. И Кэролайн не сопротивляется, не хочет мешать, ведь его горячие губы обрушиваются на нее, а язык сталкивается с ее, дразня и умоляя. Каждое прикосновение отдается тяжестью внизу живота, и когда руки Кэролайн пробираются под его черную майку, нежно царапая кожу, Клаус сдавленно рычит, находя большим пальцем шов на ее джинсах и надавливает, пока она не начинает задыхаться ему в губы. Его волк беснуется, желает сейчас получить то, что принадлежит ему по праву, но Клаус сдерживает его, хочет показать Кэролайн, что у нее есть выбор, что она может оттолкнуть его, если действительно захочет. Но она не хочет. Она лишь стонет, проводя языком по его шее, пока Клаус расстегивает джинсы и дотрагивается до влажной плоти, наконец-то ощущая всю силу ее желания, удостоверившись, что она так же привязана к нему, как и он к ней. — Люби меня, — эхом отзывается Кэролайн, прикусывая мочку его уха. За гулом в ушах, Клаус не слышит шума и криков на улице: он видит лишь ее белоснежные бедра, подрагивающие от нетерпения. Прикусывает кожу на плоском животе, скользит языком в ямочку пупка, и Кэролайн зарывается пальчиками в его волосы, подталкивая туда, где все горит от ожидания его прикосновений. Когда крики становятся громче и ближе, Клаус уже не может себя контролировать: скользит горячим языком по влажной плоти, ощущая ее мгновенную пульсацию, но инстинктивный страх за свою омегу, заставляет его отодвинуть желания волка на второй план. Кэролайн не понимает, что происходит, она едва может стоять на ногах от возбуждения, когда Клаус разворачивает ее спиной к себе, обхватывая за талию. Затуманенным взором она видит лишь огни, что маячат за окном в ночном сумраке, а потом слышит яростный рык Деймона и вой обратившихся в волков оборотней. Стая Полумесяца застала их врасплох. Она дергается, пытаясь выбраться из захвата Клауса и присоединиться к их сражающимся стаям, но Клаус сжимает ее крепче, и в его шепоте, что раздается над ее ухом звучит приказ, которого нельзя ослушаться. — Беги, — его голос звучит как скрежет, от которого кровь стынет в жилах. — Беги прямо в лес и жди меня там. Я сам здесь разберусь, а если не вернусь через час, найди Стефана, — Клаус слегка встряхивает ее, когда она пытается что-то возразить. — Ты не пойдешь за мной и не будешь меня искать. Внутри у Кэролайн все холодеет от ужаса, когда он разворачивает ее лицом к себе и смотрит прямо в глаза так, будто прощается. Она мотает головой из стороны в сторону, едва сдерживая отчаянный вопль, но Клаус неумолим: — Ты не пойдешь за мной, Кэролайн! Ты поняла? Его приказ стучит в ушах, заполняет легкие едкой гарью, и Кэролайн сама не понимает, как оказывается одна посредине лесной чащи и оседает на землю, отчаянно загребая пальцами влажную почву. Внутри у нее дыра, обжигающая и невыносимо саднящая с такой силой, что приходится напоминать себе, что надо дышать. Дышать и пытаться бороться. — Вставай, — шепчет она самой себе, до крови прикусывая губы. — Ты должна быть со своей стаей. С ним. Ноги ее не слушаются, и Кэролайн снова падает на землю, захлебываясь в беззвучных рыданиях от страха и беспомощности. «Люби меня». Эхом стучит в висках его слова. Шепот отчаяния в догорающих углях камина. — Клаус, — шепчет Кэролайн, раскачиваясь из стороны в сторону, дрожа всем телом и пытаясь вспомнить все оберегающие наговоры, молитвы всем известным богам, которые могли бы его защитить. — Клаус, я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. Возвращайся ко мне. * * * Сердце волчицы еще теплое в его руках, и увидев смерть своей альфы, стая Полумесяца отступает, склонив головы перед Никлаусом, который чувствует лишь чужую кровь, стекающую по лицу да смутное чувство удовлетворения, когда наблюдает, как те, что могли посягнуть на жизнь его омеги покорно опускают глаза. Он убьет их всех, а детей воспитает в верности их с Кэролайн стае, как урок всем, кто захочет посягнуть на его власть. На их власть. Подходит к молодому мужчине, что с отвращением смотрит на мертвые тела, разбросанные вокруг, и чувствует, как Стефан делает шаг вперед, желая вымолить милосердие для оставшихся волков. Но у Клауса в душе сплошная тьма и жажда крови, которая сжирает все внутренности, пока… Пока отчаянный и слабый голос не раздается у него в голове. — Я люблю тебя, — шепчет Кэролайн. — Возвращайся ко мне. И тьма рассеивается под ярким светом ее признания.