Мост

Хината, хоть и обладала мягким характером, была кровь от крови Хьюга, а значит, переняла фамильную любовь к правилам и ограничениям. Она обещала самой себе не просиживать вечера дома хотя бы сейчас, когда все прослушивания закончились, и сессия закрыта, и исполняла задуманное с упрямой тщательностью. Второй день подряд, несмотря на крутой мороз, она вытаскивала себя за порог общежития. Район, в котором она прожила последние полгода, был ей мало знаком — только два заученных маршрута: до магазина и автобусной остановки. Занятая учебой, она надолго оставила окружающий мир за скобками, и вот теперь, неожиданно для себя, застала город в суете предновогодних приготовлений. Над главными улицами застыл искусственный дождь из гирлянд, на каждой площади выросло по елке…. В наушниках у нее звучал ясный и драматичный, размеренный Шуберт. Если бы не обжигающий воздух, она дошла бы до старой части города, чтобы посмотреть, как украсили главную площадь, и не продают ли там любимые с детства имбирные рогалики. Но тепла, накопленного дома, хватило только, чтобы сделать крюк до консерватории. Старая, по-античному строгая альма-матер привычно смотрела на свое отражение в реке желтыми глазами — кто-то репетировал допоздна. Внимание Хинаты привлек человек, одиноко стоящий на площадке перед входом. Присмотревшись к нему чуть лучше, она громко ахнула, невольно позвала. — Саске? Человек встрепенулся, нашел ее глазами и двинулся навстречу. Чем ближе он подходил, тем отчетливее Хьюга понимала, что это не Саске. Человек был намного старше Саске, хотя и напоминал его чертами тонкого лица. У незнакомца были длинные черные волосы, забранные в хвост, и длинное черное пальто — в общем, выглядел он представительно. Это удержало Хинату от побега — представительность в ее голове вязалась с порядочностью. — Извините, вы не Хината Хьюга? — спросил человек. Голос его был точь-в-точь как у Саске — низкий, с такими же флегматичными интонациями. — Да это я, — сказала она, пугливо отступив на шаг. — Я — брат Учиха Саске — Итачи. Хьюга улыбнулась. — Вы очень похожи. Итачи, как зеркало, повторил ее улыбку. — Извините, я вас караулил. Дело в том, что Саске при смерти….Я бы хотел, чтобы вы с ним увиделись. У Учиха Итачи была машина — черная, как его пальто, и представительная, как он сам. В эту машину, дрожа от волнения, упала Хината. Итачи, выжидая чего-то, не торопился поворачивать ключ зажигания. — Правильнее будет, если вы предупредите родственников или друзей, — подсказал он ей. Хината послушно достала телефон и на автомате набрала что-то короткое ослабшей рукой. Итачи невольно усмехнулся: вспомнил, как когда-то назвал Хьюга Хинату «доверчивой дурой». Такой она и была — села к нему в машину без лишних вопросов. — Мы доедем до больницы — это не далеко, а потом я отвезу вас домой, —  пояснял он, выруливая на трассу, но Хинату интересовало только то, что случилось с Саске. Старший Учиха рассказал ей про уличную драку, в которую влез его «маленький, глупый» брат. Маленький и глупый — он произносил со злостью и нежностью одновременно.  — Сцепился с парочкой отморозков в сквере. Полиция их сейчас ищет, думаю, найдет. Только толку от этого... Сам ведь к ним полез. Проверить себя хотел. Идиот. Проверил. Получил ножевое ранение в живот. Не очень удачное, надо сказать. До недавнего времени врачи говорили, что шансы есть, а теперь вот внезапное ухудшение. Сепсис, полиорганная недостаточность после операции… Он сейчас в реанимации, и надолго нас туда не пустят. Голос Учиха был до жути спокоен, и слушать его было больно. — Из родственников у Саске — только я, а из друзей — только вы. Поэтому я решил, что он захочет…. Хината вздрогнула, догадавшись, какое слово он пропустил. «Попрощаться». Они подъехали к большому зданию с миллионами горящих окон. Итачи долго разговаривал о чем-то с дежурной медсестрой. Хината не прислушивалась, не вникала в суть происходящего, только с тревогой посматривала за угол, пробегая взглядом по цепочке белых дверей, украшенных порядковыми номерами. На ее плечи накинули халат, Итачи, глядя на ее отрешенное лицо, предложил таблетку успокоительного. Саске был без сознания. Из него, как побеги, тянулись трубочки и провода. Он выглядел хрупким с бледными до голубизны запястьями, теряющимися в широких рукавах больничной рубахи. Он был неузнаваем. Итачи звал его тихонько, но тщетно — веки трепетали, не в силах разомкнуться. В тот вечер в сознание Саске так и не пришел. Хината захотела остаться у больницы до утра. Итачи угостил ее кофе из забегаловки внизу, и они просидели несколько часов в холодной машине. — Это большая удача, что вы сегодня меня встретили. У нас уже закончились экзамены, а я практически никогда не хожу гулять.  Хината сосредоточенно смотрела на деревья, качающиеся под порывами ветра на другой стороне улицы. По ее щеке скользил свет от фар проезжающих машин. Итачи пил кофе. В машине было темно и тихо. —  Как ты вообще сдружилась с моим братом…? — задался он риторическим вопросом и тут же, скользнув взглядом по ее фигуре, добавил:  — Хотя, можешь не отвечать. —  На самом деле, — тихо сказала она, — я удивилась, когда вы назвали меня его другом. Голос ее в темноте звучал завораживающе — слышно было все: как подрагивают гласные и нервно пресекаются согласные. Рядом с такими девушками, думал Итачи, боишься дышать, как бы они не рассыпались.  — Последний раз, он, кажется, был на меня зол. По правде говоря, я ничего не понимаю…. Итачи усмехнулся в темноте. — Мой брат — закоренелый социофоб, — пояснил он. — На это есть свои причины: лет десять назад убили наших родителей. Саске частично был свидетелем. Хината тихонько и женственно ахнула, прикрыв рот ладошкой. Итачи невозмутимо продолжил, перешагнув через ее вздох: — Что он там конкретно видел, так и не рассказал, но с того случая сильно изменился: был таким подвижным ребенком, доставал меня постоянно… Я закурю? Она кивнула. Окошко отъехало с мягким шорохом, впуская в салон запах бензина и дождя. Хинату пробил озноб — то ли от сквозняка, то ли от недосыпа, то ли от слов Учиха. — А…за что? — робко начала она свой предсказуемый вопрос. — За фирму, — с готовностью откликнулся Итачи. — Отец и еще один человек были совладельцами фирмы по производству мебели… Небольшая фирма-то была — 10 миллионов прибыли в год. Копейки, если сравнить,— он, затягиваясь, покосился на Хьюга. — С прибылями твоего отца. Но в наше время убивают и за меньшее… Они помолчали. Чувствовалось, что ей хочется спросить еще что-то, но она не решалась. Итачи раздавил окурок о встроенную пепельницу и закрыл окно.  — Спланированное убийство. Там такая муть была с бумагами, все вдруг оказалось переписано на второго совладельца и на финансового директора… Отец в тот год много болел, не следил за ситуацией. И матери изменял… Некогда ему было. — А м-маму Вашу? — надломился ее голос в тишине. — А мать случайно убили, я думаю. Так просто, по неосторожности, по глупости. Нечаянно оказалась рядом с отцом в тот вечер. Вместе они открывали входную дверь, когда их застрелили в спину. Убийц, понятное дело, не поймали, заказчика не вычислили, что удивительно…  Он замолк — остановил сам себя: «не надо ей знать лишнего».  —…Заказуха — это почти всегда висяк, — бодро добавил он. — Я с этим часто сталкиваюсь. Хината грустно поникла, прижала дрожащие пальчики к губам. В темноте было не видно, но старший Учиха наблюдал за ней почти-что с нежностью. «Какая она предсказуемая, со всеми своими вздохами и переживаниями. Если бы не стеснялась, кинулась бы утешать, сопли мне утирать» — Холодно становится, поехали спать, — предложил он, заводя машину. Общежитие давно закрылось, и он отвез ее к себе домой. *** Саске не умер. Сорок дней заместительной почечной терапии и еще черт-знает чего вытащили его с того света. За два месяца младший Учиха был изучен вдоль и поперек: разложен на составляющие и тщательно перенесен на листочки с анализами, запортретирован на снимках рентгена и на табло аппаратуры. Он весь был в трубках и дырочках от уколов, и внутри у него текла кровь, позаимствованная у старшего брата. Врач — худой и страшный дядька («вылитый Харон» — как шутил Итачи) назвал его «счастливчиком» и безрадостно улыбнулся. «Счастье» это было под стать его улыбке. — Еще и двадцати нет, а уже с группой по инвалидности, — зло цедил Итачи, в сотый раз за последний месяц отчитываясь перед Хинатой по телефону. — Он идет на поправку. Медленно. Выкарабкивается. У Хинаты начался семестр. Она играла так много и так запойно, что переиграла руки, и каждый раз перед занятиями пила анальгин. Вечерами из консерватории ее выпроваживал злой охранник. Она много раз навещала Саске, пока тот был без сознания. Первое время  по нескольку раз за день, оставаясь ночевать в квартире Итачи, чтобы не тратить время и деньги на бензин. Она даже ходила в магазин и готовила ужин, который совместно съедался в мрачноватой тишине под гудеж холодильника и тиканье часов. В то время они много молчали, а если и говорили, то только про Саске — про его легкие, про его почки, про его кишечник, урезанный на десяток сантиметров, про тех, которых «все ищут» и «все никак не поймают». Один и тот же разговор, тысячу раз пережеванный, выхолощенный, бессмысленный. Она вечерами зубрила ноты и часами просиживала в наушниках, он лупцевал боксерскую грушу у себя в спальне. Так прошли их первые недели. Когда же Саске пришел в себя, Хината занервничала и спряталась за оправданиями, не пошла вместе с Итачи его проведать. *** — Все это время я видел тебя. Смотрел вон из того угла…  Синюшный палец рисует в воздухе. Итачи слушает с тревогой: «бредит — не бредит?». Глаза в голубоватых кратерах глазниц смотрят серьезно и вдумчиво. В них есть осознанность и узнавание, и жизнь. Немножко жизни, пока еще чуть-чуть, но она есть. — Это был сон… Рука возвращается обратно на покрывало. Саске думает о чем-то, вспоминает. — Я видел себя, лежащего на кровати, тебя и еще почему-то Хьюга. Хинату. Это было так…реалистично. Я как бы вышел из тела и гулял по палате. Кругами. Вокруг вас. То есть нас. — Хьюга? — удивляется Итачи. — Да. Почему-то она, — неловко признается Саске. — Это было так…реалистично, будто и не сон вовсе. — Может и не сон. Это был первый их нормальный разговор за долгое время болезни. Через неделю старший Учиха смог затащить в палату Хьюга, правда, всего на двадцать минут. Она выглядывала из-за плеча Итачи и отмалчивалась. Сказала только вежливое «рада видеть тебя в сознании» и объяснила, почему должна прямо сейчас уйти. — Такая стеснительная, — нахмурился Итачи, посмотрев на захлопнувшуюся после нее дверь. — Мог хотя-бы рожу поприветливее сделать. — Мгм. Приветливый трупак… С мочеприемником под кроватью… Итачи махает рукой: «Глупости. Она и похуже здесь видела.» — И все-таки, как она тут оказалась? — третий раз задает Саске тот же вопрос. В третий раз с удивлением замечает, как брат сбегает от его взгляда. Обычно все было наоборот: Итачи норовил пробраться к Саске под защитный костюм, а тот отбивался и выкручивался, спасая нутро от пронырливого брата. А тут… Странный случай. Старший Учиха вздохнул, присел, налил себе водички из бутылочки — «жаль не вино» — и раскрылся, спокойно , без неловкости и глядя в глаза. От этой прямоты даже мурашки забегали. — Когда врачи сообщили, что шансов у тебя не много, мне стало хреново, мягко скажем. Не хотелось оставаться в тот вечер одному, наблюдать в одиночку, как ты подыхаешь. Я проезжал мимо консерватории и вспомнил про твою школьную любовь… Саске фыркнул, брат посмотрел на него снисходительно, как на ребенка. — Чудом встретились. Как в кино. Я рассказал ей, какой ты идиот, она поплакала у меня на плече… А дальше все закрутилось само-собой… Она же из этих… Девушка с обостренным материнским инстинктом.  Итачи сделал паузу, подумал и добавил:  — Слишком уж она добрая и мягкая, тяжело ей будет по жизни. Саске слушал все это с неуютной тревогой. Особенно последнюю фразу. — Закрутилось? Только не говори, что ты… — Переспал с ней? — усмехнулся Итачи. — Нееет. Хината же твоя школьная любовь….И потом, она еще совсем ребенок. Мне нравятся девушки постарше, с опытом, знаешь, которых не надо ничему учить…  — Избавь меня от этой информации, — прервал его Саске хмуро. Итачи расплылся в улыбке, довольный, что достал своего братца. — Но внешне она очень даже… — продолжил он — ноги, грудь… Третий, кажется… Надо в следующий раз рассмотреть получше… — Сгинь. Улыбка на лице старшего Учиха цвела все шире и шире, в то время как Саске раздражался все больше и больше. — А чего ты так смущаешься? Наверняка у тебя не раз было ЭТО с девочками, ты ведь у меня такой смазливый… — Ита-ч-ч-ч-и …. — Тише-тише! — мелодично рассмеялся старший брат, наблюдая за выражением Саскиного лица. — Я всего лишь хотел провести воспитательную беседу, рассказать откуда дети берутся и все такое… А закрутилось….Это я имел в виду ее приходы сюда. Итачи Учиха хорошо разбирался в людях и умел читать мысли по глазам. Этому его научил младший брат, который первые годы их совместной одинокой жизни почти полностью игнорировал слова, низведя общение к кивкам и пинкам. Он понимал своего Саске интуитивно, как матери понимают младенцев, и то, что брату нравится Хината Хьюга, для старшего Учиха было очевидно как божий день, если не очевиднее. Стоило ему обронить, что Хината ночевала у них, припомнить какой-нибудь случай из их совместного проживания, как глаза Саске загорались ревностью и завистью. — Будешь сидеть с такой каменной рожей, она перестанет приходить, — повторял ему Итачи всякий раз, как за ней закрывалась дверь, и они с братом оставались в палате вдвоем. — Она не такая, как твоя последняя… Юи? Вот та была чокнутая мазохистка, которую заводило твое хамство…. В ответ он получал «Отстань» и подушку на лице. «Дети» — думал на все это старший Учиха. Но намерения его были тверды. Если у младшего брата переизбыток тестостерона в крови, то надо направить его в мирное русло, подальше от уличных разборок и режуще-колющих предметов. Однажды вечером он без предупреждения встретил Хьюга после занятий. — Поехали, поедим где-нибудь, — предложил он, высовываясь в приоткрытое автомобильное окно. Машина катила медленно, под стать ее шагу, пока она, раздумывая над его предложением, двигалась вдоль обочины. — Я угощаю… Считай, что это мой способ сказать «спасибо». — Спасибо? За что? — удивилась она, но в машину села. Он повез ее в хороший ресторан. «Здешнюю кухню любит мой отец» — отметила Хьюга, завидев вывеску, под которой они припарковались. Они выбрали столик у окна с видом на башню с часами, светящуюся кровавыми цифрами — 1 -2 -3… — в темноте. Почему-то из-за болезни Саске для Хинаты весь город стал напоминать о смерти. Учиха протянул ей обтянутое кожей меню: «Выбирай что хочешь», в ответ она пожаловалась: «Мне не ловко». — Зря, — сказал Итачи и заказал ей десерт и вино. Сам он выпил обжигающий коньяк, с усмешкой наблюдая, как она робко ковыряет вилкой тирамису. «Как маленькая пугливая птичка». Птичка из богатой семьи. С ее родителями она должна была вырасти в самовлюбленную дуру, прожигательницу жизни, в стритрейсершу, в наркоманку. С ее внешностью — в элитную стерву, разводящую мужиков на вечера в ресторанах, подобных этому, на дорогое белье, на дорогие телефоны…. А она сидит в белой школьной рубашке, застегнутой на все до последней пуговицы, и мучается от того, что кто-то заплатил за ее кусочек пирога. — Кажется, у тебя строгий отец? — спросил Учиха. Она кивнула. — Не одобряет сделанный тобой выбор? Я профессию имею в виду… Она опять кивнула: —Ненавидит меня за это. Мы не общаемся с лета, когда я подала документы на поступление в консерваторию…. — Но деньги дает? — Нет. Деньги присылает мама. Еще я подрабатываю… Немножко. Занимаюсь фортепиано с детьми. «Значит бунтарка? Сложно поверить. Остаться без папиных денег для девочки из ее среды, наверное, это суровое испытание» — А Саске? Он же где-то учится? — вдруг пришло ей в голову. — Да… Учился. В… —он озвучил название вуза и Хината кивнула — «хороший вуз» — Да. Я сам туда поступал, но в то лето, когда меня зачислили, родителей не стало, и учиться я не смог. — А сколько вам было лет, когда все случилось? Как вообще все это п-произошло… Вы же один все это время были…? — спросила Хьюга. Итачи посмотрел на нее удивленно — видимо вино подействовало, раз она решилась пристать к нему с вопросами. — Хочешь, чтобы я рассказал? Не слишком приятная тема. Она робко молчала, спрятав глаза за ресницами. «Молчишь, но хочешь. Хочешь, чтобы я вывернулся перед тобой на изнанку, порадовал кровавыми и сентиментальными подробностями.» Итачи пожал плечами: — Воля твоя. Ему не сложно рассказывать: его прошлое — ужастик, который стал не страшным, потому что зачитан до дыр. Реальный ужастик — без ведьм и вампиров, и, если с мертвецами, то не ожившими, к сожалению. — Саске было семь? Восемь? — нахмурился он, припоминая. — В общем, он был еще сопля-соплей. Итачи задумчиво усмехнулся. Взгляд его погрузился в прошлое — глаза маленького мальчика, два этих крупных и выпуклых, испуганных глаза сквозь время и реальность встретили его взгляд. Воспоминания. Столик напротив помутнел, стал просматриваться неясно, как сквозь толщу воды, как отражение в зрачках маленького Саске. — Мне только-только исполнилось 18. Я и сам недалеко ушел от сопли, хоть и считался взрослым. За родительской опекой, знаешь ли, как за стеной — реальный мир мне был не виден… А тут счета, долги, суды за наследство и маленький брат на руках..... Старая квартира — вот и все, что нам досталось. Ни единой акции с фирмы отца, ни единой банкноты с семейного счета. Порог, его собственная рука, пугливая и брезгливая. С тряпки течет розовая вода, он выжимает ее, чувствительной ладонью касаясь шершавой ткани, пропитанной ЭТИМ. Потом смывает кровь родителей в унитаз… — Первую пару лет я учился выживать. Чувствовал себя жертвой — вместо дорогой тачки на восемнадцатилетние получить такое…. К тому же с братом были одни проблемы. Он стал свидетелем убийства, и что-то внутри у него сломалось. Он очень изменился: перестал разговаривать и спать, стал дерганным до параноидальных заскоков, опасался незнакомых людей, каждый из которых мог вытащить пистолет из кармана. Он сам был не лучше. Засыпал при включенном телевизоре, под любой бред: под тошнотворные комедии, под новости на иностранном языке, под магазин на диване… Лишь бы голоса из телевизора бормотали и бормотали на ухо, мешая думать. — Потом все это у него трансформировалось в страх смерти — смерти вообще и моей в частности. Каждое утро он бежал проверять — как я? Не умер ли нечаянно во сне? Он этого не помнит, или врет, что не помнит, я не знаю…. А у меня в памяти все очень хорошо сохранилось. Мерзость. Каждый раз, когда я садился за руль или уезжал в командировку, я по взгляду видел, как он меня мысленно хоронит… Все эта ситуация сильно парила, и я таскал его по психологам, что не шло на пользу нашим с ним отношениям. Делиться — он этого уже тогда терпеть не мог. Так и говорил: «не лезь ко мне под шкуру» Занять жизнью — вот единственное лекарство, которое сработало. Он отдал брата заниматься единоборствами. Пусть учится защищать свое хрупкое тельце, пусть верит, что смерть можно победить, так же как партнера на мате. А сам он… Сам он так и не нашел для себя никакого лекарства — как лужа в декабре покрылся корочкой. Корочкой бесчувственности — такой обманчиво толстой и крепкой. — Нда… — протянул Учиха, откладывая в сторону вилку. Еда остыла, пока он разглагольствовал, капуста в супе охладела, стала склизкой, будто умерла второй раз, брать ее на язык не хотелось. — Не помню, когда и кому в последний раз рассказывал все это. Рассказывал ли вообще когда-нибудь. Он оторвался от воспоминаний и посмотрел на свою собеседницу: — Извини, загрузил я тебя. Хината склонилась к нему совсем близко, как в полудреме: безбоязненно, расслабленно. Так близко, что доносился запах ее волос: запах больницы и еще чего-то…чего-то терпкого, горького, южного. Дыхание у нее тоже было южное — от легкой сезонной простуды — сухое, горячее, как ветерок в пустыне. Ее сейчас было бы очень удобно целовать: одно непроизвольное движение на встречу, как по инерции — и вот они губы. Он это остро чувствовал, а она нет — смотрела на него растерянно и печально, думала обо всем, что он тут наплел. «Совсем еще ребенок». Учиха отстранился. Не сейчас, но потом все было бы возможно: приласкать один раз, подарить цветочки, и привяжется как щенок. Пожалуй, с ним ей было бы даже лучше, чем с братом — меньше бестолковой суеты и нервов, всей этой подростковой неуклюжести. Саске, конечно, не простит — первые полгода, ну год, пока не присмотрится к какой-нибудь новой девочке. Разве в их возрасте много надо? Итачи остановил беготню мыслей, осознав, что молчит с минуту, и что Хьюга рассматривает его с тревогой. Он ободряюще улыбнулся ей и возобновил свой рассказ, вернув мысль, сделавшую неожиданный крюк, в прежнее русло. — Со временем жизнь как-то выровнялась, брат повзрослел, и я подумал, что могу пожить, наконец, для себя.… Короче, сбежал от Саске при первой же возможности. Переехал сюда, оставив его одного в той квартире… И сильно ошибся.….Чем старше он становился, тем больше наша жизнь начинала напоминать дешевый бандитский сериал. Апофеозом стал вот этот недавний случай, когда он явился домой, неся свои кишки в руках… Был ведь у меня под самым носом, а я опять не уследил. Что есть я в его жизни, что меня нет…. — Вы не виноваты! — воскликнула она с убежденностью, от которой екнуло сердце. — Я старший, а значит всегда виноват, — усмехнулся Итачи. — Если бы не вы, он бы даже скорую вызвать не смог! — Вот-вот пользы от меня… Только пара рук, чтобы набрать номер скорой и кошелек, чтоб отстегнуть денег на операцию… Он уже взрослый, и поздно мне его воспитывать. Поэтому, — он взял в свои пальцы ее нежную ладошку, дрогнувшую от неожиданного прикосновения, и слегка встряхнул, — мне нужна твоя помощь. Ничего особенного —просто навещать иногда, звонить, гулять. Таскай его по консерваториям, приобщи к Рахманинову… Чем меньше он будет проводить времени в одиночестве, тем меньше бредовых идей возникнет в голове. Пусть себе уплывает на растерзание к его братцу, может быть у них и правда все это серьезно. Бывает такое и в семнадцать. Лично с ним не случалось, но другие говорят, что бывает… Она с сомнением качнула головой: — Не думаю, что Саске согласится со мной гулять. Итачи улыбнулся: — Не говори глупостей. *** Саске выздоравливал. Его больше не держали в одиночной палате, но с выпиской тянули. У него появлялись силы, ему хотелось двигаться. Кроме того принудительная социализация в комнате с несколькими соседями давалась нелегко. Он долгими, тягучими минутами просиживал в туалетной комнате у раковин, дышал февралем в приоткрытую форточку — отдыхал от людей. Все это кончилось тем, что братья Учиха подкупили медсестру. Та, в обход врача, разрешила провести ему несколько дней дома. Вечером перед планируемым побегом, Итачи вдруг позвонил Хинате со словами «скорее всего завтра мне придется уехать, сможешь побыть с ним?» За его голосом звучали еще чьи-то незнакомые голоса. Хината поняла, что он, несмотря на поздний час, звонит с работы. «У моего клиента завтра суд …. Если сможешь, приезжай прямо с утра». *** От уличного света у Саске болели глаза, от свежего воздуха кружилась голова, но он был рад и даже немного улыбался. С неожиданным для себя удовольствием проехался на машине, прилипнув взглядом к бегущему под колесами шоссе. — Что, хорошо жить? — понял его чувства брат. В квартире его встретила Хината. На тумбочке в прихожей лежал пакет с ее вещами, на вешалке висело ее пальто, в углу аккуратно стояла обувь… — Я забыл тебя предупредить… — начал бодреньким голосом Итачи, но Саске и так все было понятно. Старший Учиха торопился, даже куртку снимать не стал: по-быстрому рассадил их как детей на диване в гостиной, чтобы «прояснить организационные моменты». — Хината, ты ведь можешь остаться в моей комнате, она, если что, запирается на ключ… — вещал он, будто права зачитывал — точь-в-точь как своим клиентам на работе. Саске не выдержав, поднялся с дивана: — Твоя болтовня меня достала. — Ну, так ты не против, если Хината останется здесь на ночь? — Делайте что хотите. Он вышел, слегка хлопнув дверью — сбежал подальше от этого балагана. Хьюга в ужасе проводила его взглядом. Итачи как всегда невозмутимо ей улыбнулся и вышел вслед за братом — «поговорить» — Признай уже… — нагнал он его в коридоре. — Смотреть тошно. — Это ты признай, что занимаешься сводничеством! — вскинулся Саске в ответ.— Таскаешь ее ко мне как игрушку. — Таскаю? — изумился старший Учиха. — Я ее не принуждал ни разу. — Ты знаешь, о чем я. Наплел ей сказок о том, что я при смерти. Знаешь, как ее легко подцепить на жалость. — Не понимаю, почему ты не доволен. Любимая девушка едет по первому зову, приносит коробки печенья, готова караулить тебя сутками, что не так? Итачи подступал все ближе — так и норовил проникнуть к нему в душу, просочившись через глаза. Саске ненавидел это. — Это из-за связи ее отца с Такано? Я наводил справки, Хиаши в том деле не замазан, они даже еще не были знакомы… Саске покачал головой: «Дело не в этом?» — «А в чем?». — Для нее я очередная беременная кошка… — нехотя признался он. — Не совсем понимаю о чем ты… — засмеялся брат — сравнение показалось ему забавным. — Но если сомневаешься, то сделай что-нибудь. Попробуй приобнять, в конце концов, и увидишь, беременная ты кошка или нет. Вот тебе хороший шанс. Через десять минут старший Учиха уже стоял на пороге. — Не вздумай ее обижать! — напутствовал он на прощанье, сверкая глазами от сдерживаемого смеха. Дверь не спеша захлопнулась, отрезая путь к бегству. Саске и Хината остались вдвоем и молча уставились друг на друга. Тишина воцарилась такая, что стали слышны детский плач и переругивания соседей за стенкой. — Я пойду чай заварю, — нашлась Хината и юрко проскользнула мимо Учиха на кухню. — Тебе помочь? — последовал за ней Саске. На самом деле помощь ей была не нужна: Хината хорошо ориентировалась в его квартире и с легкостью находила нужные ящики. Уверенность, с которой она доставала и убирала те или иные предметы, его огорошила. «Она же здесь как дома» — вдруг осознал он, наблюдая, как она по-хозяйски одергивает штору и приоткрывает окно. Эта мысль одновременно и согрела и укусила его. Она здесь, в окружении его личных вещей, и это было без сомнения приятно. Как будто бы они косвенно породнились через пользование одними и теми же ложками и блюдцами. Но это же напомнило и о другом: она и Итачи, в этой квартире, вдвоем… И, наверное, она так же готовила ему чай.....нееет еще хуже — спала по соседству, мылась. Пробегала мимо него во влажном халатике, с полотенцем на голове…по утрам, пока он собирался на работу или по вечерам, когда он стелил постель… О чем она вообще думала? — Долго ты жила здесь? — поинтересовался Саске, расставляя чашки. — Пару дней, кажется. Она ссыпала заварку в чайник прямо из пакета, затаив дыхание, чтобы не пересыпать. — Извини, — оторвалась она от своего занятия, — я путаю… Дня три или четыре. Учиха покончил с сервировкой и принялся распаковывать для Хинаты печенье. — А зачем, можно узнать? Тебе что, негде было переночевать? Голос его прозвучал грубо, но говорить мягче никак не получалось. Хината испуганно взглянула на него. — Первый раз да… — пролепетала она, отставляя чайник в сторону. — Мы приехали навестить тебя вечером в больницу. Врачи сказали, что ты…— она запнулась. — Что я умру, ну? — поторопил ее Учиха, разливая по чашкам кипяток. — Где тут взаимосвязь? Зачем потребовалось ехать сюда с моим братом? «Чтобы он тебя утешал? За этим ты сюда ездила?» — так и плясало на языке, но он старательно сдерживался. Хьюга растерянно замерла посреди кухни, как потерявшийся ребенок. Ее красивые глаза покраснели — вот-вот слезки покатятся. Саске невозмутимо подал ей чашку чая: — Пей чай и иди домой, займись уже своими делами. Я нормально себя чувствую — отрезал он, избегая ее взгляда. Хината послушно приняла чашку и, не отхлебнув ни глоточка, поставила ее обратно на стол. — Мы ждали, когда ты придешь в сознание так долго, что мое общежитие закрылось… — сказала она хрипло. — А на утро мы опять поехали в больницу, но ты все еще был без сознания. Врачи не разрешали нам оставаться в палате. И мы с Итачи договорились приезжать по утрам и вечерам, чтобы караулить… Мы ждали, что ты вот-вот умрешь… — она тяжело вздохнула. — Извини, что надоедаю, я сейчас уйду. И не взглянув на него вышла из кухни. Саске прикрыл глаза. «Идиот. Обиделся как ребенок. С какой стати я вообще ее ревную, она же не моя?» — Мне надоела не ты… — сказал он, нагоняя ее в прихожей. — А твоя жалость. «Опять не то». Учиха виртуозно умел отталкивать от себя людей, а вот сближаться с ними у него не получалось совсем. Хината молча собиралась. Бледная, тонкая… С худенькой спиной под черной водолазкой, из узкого горлышка которой выглядывала шея, белая как молоко… Положить бы на эту шею ладонь, закрасться под горловину водолазки пальцами. Стянуть эту водолазку вовсе… Саске, упершись плечом в косяк, наблюдал как она заплетает волосы прежде чем спрятать их под шапку. « Куда ты уходишь, дурочка? Я пошутил, не надо тебе заниматься никакими своими делами… Сиди тут со мной, надоедай хоть жалостью, хоть рассказами про Итачи» — Хотелось сказать, но вместо этого он снял с крючка ключи, чтобы открыть для нее дверь. Безапелляционно взвизгнула молния — Хьюга застегнула пальто. Она плакала. Саске замер с ключами у двери. —Не буду открывать, — сказал он. Она покачала головой: —Я тебя совсем не понимаю. Учиха усмехнулся: — Я сам себя не понимаю. Вообще-то я хотел, чтоб ты осталась, но зачем-то прогнал… Чего ты ревешь теперь? Она ничего не ответила, стянула шапку и спрятала в нее лицо — расплакалась в голос. Хуже ничего не придумаешь: стой и беспомощно слушай эти пугающие, тихие всхлипы. Он осторожно притянул ее к себе требовательными руками, мешающиеся ключи просто выронил, разжав ладонь. — Прекрати! — потребовал Саске. Бесполезно. Она спряталась у него на груди, оставив ему созерцать свой черный шелковый затылок. От Хинатиных слез на его футболке незамедлительно разрослось мокрое пятно, швы на животе разнылись от прикосновений. Учиха сложил руки у нее на пояснице, тихо поглаживая пальцами плотную шерстяную ткань зимнего пальто. — Что я не так делаю? Почему у меня такое чувство, что ты меня ненавидишь за что-то? И мне никак не понять, за что? Я же ничего не прошу от тебя… Я просто хочу быть полезной. Быстро проговорила она ему в грудину, оставляя на футболке горячее пятнышко от дыхания. У Саске дернулись углы губ в непроизвольной улыбке. Хорошо, что у Хинаты Хьюга на затылке нет глаз — ей не дано увидеть, как он беззвучно радуется ее глупым вопросам. —Ненавижу? Ага… И поэтому бросаюсь утешать. Из ненависти. Она ничего не отвечала и не шевелилась, тогда Саске осторожно поцеловал ее в белоснежный пробор. — Это тоже ненависть, м? «Ненавижу — смешно». Учиха рукой пробрался к воротнику ее пальто — Хината тесно прижималась к Саске, не желая пропускать его руку — и вырвал из ее цепких ручонок мокрую зареванную шапку, пальцами ухватил сопротивляющуюся Хьюго за подбородок и развернул лицом себе. Развернул и замер, уставившись в серые испуганные глаза. Она икнула. Потом потянулась, постукивая зубами от волнения, и легонько цапнула его губы своими: маленькими, мокрыми и солеными — как у морской рыбки. Саске для собственного удобства ухватил ее за затылок и съел все до единой слезки с ее щек, губ, подбородка и шеи. — У тебя все время было такое строгое выражение лица! — пожаловалась через некоторое время Хината, отстраняясь и позволяя Учиха расстегнуть на ней пальто. — Твое было не лучше, — осадил ее Саске. — Эдакая смесь жалости и страха… Я чувствовал себя щеночком. Маленьким, хорошеньким, но зараженным бешенством… Хьюга подавила смешок. — Послушай… — предприняла она вторую попытку объясниться. — Я ездила сюда с Итачи, потому что… — Неееет. Помолчи. — страдальчески протянул Учиха, убирая ее одежду в шкаф. — Ни слова об Итачи. Ни о том, какой он классный, ни о том, как ты сюда с ним ездила.....А то я решу, что ты влюбилась в него по уши… Смешно тебе? Мне вот не очень. А если серьезно, то больше никаких ночевок с моим братом и тому подобных глупостей. Он, знаешь ли, далеко не плюшевый… Итачи вернулся уже к вечеру, а лучше бы, как и грозился, остался на работе на ночь. — Что и следовало ожидать, — заключил старший Учиха, едва завидев Саске и Хинату с порога. В руках у него были коробки с пиццей, дразнившие Саске ароматами и запретом. Хината вливала в него осточертевший куриный бульон, в то время как Итачи поглощал кусок за куском, мурлыкая от удовольствия. «Это он мстит». — думал младший Учиха, хмуро косясь на брата. *** —Отец, выкупил фирму! — кричит она взволнованно, и тут же «Ай!» — поскальзывается на ровном, казалось бы, месте. Саске не успевает ее подхватить. — Какая ты растяпа, — вздыхает он. — Нельзя оставить одну ни на минуту. Хината смеется, растирая ушибленную коленку. Они встретились на мосту, между домом ее отца и его бывшей квартирой. Когда-то этот мост был любимым пунктом его редких прогулок. Внизу шумел поток машин, золотой и красный свет фар перемешивался, и казалось, что это течет река из золота и крови. Но сейчас ему было не до художественного созерцания: он осторожно ощупывал ее коленку — целехонькая. — Идти можешь? — Могу. Он берет ее за руку, повыше локтя, как провинившегося ребенка. Так удержать ее будет легче — ведь лед повсюду. Повсюду разлита опасность для ее маленьких коленок, для хрупких косточек… Вдруг сломает руку? Пальцы? Что с ней тогда будет? Хината Хьюга привнесла в его жизнь много новых забот и страхов. Она стала носить короткие юбки и туфли на каблуках, чтобы нравится ему, но короткие юбки и каблуки еще много кому нравились. И вот новая забота — не пристанет ли к ней кто-нибудь по пути из консерватории? Лучше бы она, как в школе, застегивалась на все пуговицы строгих непроницаемых рубашек и завешивала лицо волосами. Лучше бы носила кроссовки вместо туфель. Ведь в кроссовках проще убегать от маньяков. — Ты же притягиваешь к себе всех ущербных, — без смеха говорил он. И не только ущербных. К ней тянулись все без исключения — люди, дети, животные. Даже Кеншин, их новый кот, — злобная, кусачая зверюга, не дающаяся в руки, — если и шел ласкаться, то только к ней. Видимо, интуитивно чувствовал, что ее плечо теплее и терпеливее, чем у остальных. Саске давно рассказал ей про Мадару. Откопал в подтверждение своих слов бумажки с показаниями, сохранившимися у Итачи с судебного разбирательства. Впоследствии Хьюга Неджи долго и настойчиво вел переговоры с отцом и дядей, собирал по крупицам информацию и, в итоге, сумел каким-то образом повлиять на «столпов» рода Хьюга — пути Хиаши и Мадары разошлись. На одну тайну стало меньше — одна гиря в груди Саске истаяла. Вторая гиря — тайна о том, как они с Узумаки Наруто без разрешения влезли к Хинате в дом — так и осталась болтаться на сердце. Они обзавелись своим домом: маленькой съемной квартиркой, расположенной недалеко от консерватории, с видом на поржавевший памятник Стравинскому и парк — обиталище самых откормленных и наглых голубей в городе…. Маленькое потрепанное хьюго-учиховское жилище, в котором самое ценное — она и ее фортепиано. И хотя они зашли так далеко, его любовь к одиночеству порой выталкивала Хинату из его собственной жизни. Внутреннее пространство Учиха оставалось для Хьюга запретной территорией, куда он впускал только по своей прихоти. Очень редко он позволял себе высказываться о своих чувствах к ней. Так редко, что доводил Хинату буквально до оцепенения, когда лежа на голом матрасе с комком простыни где-то в ногах, Саске вдруг прижимался к ней щекой и произносил в самое ухо: —Этого мало, все равно… Мне тебя хочется иногда сломать, скомкать, чтобы ты и изнутри была вся моя… Страшно? — И смотрел на нее тяжелым, мажущим взглядом, чуть улыбаясь. Чем дольше смотрел, тем чуднее казались Хинате его темные глаза… Какие-то самостоятельные, будто живущие сами по себе, как два инопланетянина, беспрестанно собирающие информацию… — Инопланетяне? С дружественной хотя бы планеты? — смеялся Саске. — Не знаю… — серьезно отвечала она. Ему было легче выразить близость физически. Руками, пальцами… Изучая, запоминая и проверяя границы дозволенного. Ей же необходимы были слова. Когда периоды его молчаливости затягивались — она становилась мнительной. Мучилась молча, проигрывая в голове сценарии разрыва. Пару раз Саске просыпался ночью и, открыв глаза, вдруг встречал ее внимательный взгляд, скользящий по его лицу в темноте; в нем было что-то таинственное, в этом взгляде, обреченное, прощальное. Проверяя догадку, Учиха рукой тянулся к ее подушке и ладонью нащупывал теплое мокрое пятно от слез. — Что ты там опять себе напридумывала? — спрашивал он холодно, в глубине души пугаясь ее хрупкости. Хината закрывала глаза, притворяясь спящей. А на утро ни он, ни она не вспоминали эти странные, ночные переглядывания. Для Саске они так и оставались непонятными, не расшифровываемыми признаками чего-то тревожного. Такова была их совместная жизнь, где по одиночке они оба переживали каждый о своем. И казалось, что они вот-вот заиграются в эту молчанку — разойдутся без ссор и выяснений каждый в свою сторону, но их связь, как резиновая нитка, растянувшись до предела, сжималась, так и не порвавшись. Период отчуждения сменялся у Учиха оттепелью — он ни с того, ни с сего становился улыбчивее и мягче… Да и на Хинату рано или поздно сваливалась сессия, во время которой он забывала обо всем на свете — и о его замкнутости, и о его молчаливости, и заодно о сне и еде. Так заканчивался месяц, и начинался следующий, а за ним еще один и еще.

***

P.S. Учиха Итачи как-то раз сказал своему слегка зарвавшемуся брату, как близко тот подошел к границе очерченной Законом, но Учиха Итачи никогда никому не рассказывал, с какой стороны этой границы находился сам. Его брат всего лишь пробрался тайком в чужую квартиру и раздобыл безобидные фотографии договоров и выписок. Он же пошел дальше и раздобыл кое-что получше: свой собственный приговор Мадаре — черный и изящный, законсервированный до поры до времени и упрятанный в сейф… Рядышком дюжина звонких пуль. Итачи знал Закон, и то насколько плохо он работает. Знал всю изнанку Закона: замятые дела и допросы с применением тока. Но лучше всего он знал, как сильно ломает людей несправедливость. Все 11 лет после смерти родителей он жил под грузом беспомощности, раздавленный его жестокой тяжестью — жил, спал, ходил и улыбался. Убаюкивал своего младшего брата враньем о смирении и прощении, а сам конструировал для себя особое будущее, в котором нет дома, семьи и детей — всего, что может отвлечь от цели. Ведь если не исполнится задуманное, то все зря — беспомощность победила, и он ее пожизненный раб. Любимым словом Учиха Итачи было «Однажды». Время шло, приближаясь к «Однажды», ради «Однажды» он старательно вникал в тонкости своей профессии и шлифовал навыки стрельбы. Так получилось, что вся его жизнь уперлась в это слово.