Под клиньевой юбкой

Утро воскресенья для Юнги выдалось самым казусным и чудаческим за последние несколько месяцев. В целом это было самое обычное среднестатистическое утро, когда болели разодранные колени, а от надвигающейся простуды першило и пощипывало в горле. Заурядное паршивое утро, если не брать в расчёт то, что черноволосый уже третий десяток минут сидит на диване и пялится на белую коробку прямоугольной формы с маленькими дырочками сверху. Слегка сонная и уставшая девушка из службы экспресс-доставки, прибывшая в непростительную воскресную рань, всучила этот ящик Пандоры в руки Юнги, который открыл дверь, едва продрав ото сна глаза. Лицо у девчонки было, как потускневшая лампочка — человек всю ночь проработал, сразу видно. Юнги даже рта открыть не успел, как она, надвинув на утомлённое лицо козырёк кепки с эмблемой службы доставки, быстро засеменила по лестнице вниз. Мин успел только «эйкнуть» ей вдогонку, потому что какого, собственно, хрена? А что, если там какая-нибудь бомба или что-то наподобие сибирской язвы? Эти предположения сразу потеряли свою смысловую нагрузку, как только Юнги поставил коробочку на кофейный столик. Точнее… Он почти швырнул её. Нет, Мин, конечно, не из робкого десятка и открыть коробку неизвестного происхождения — не такая уж пугающая штука для него, если бы не одно жирное «но». Она двигалась. Коробка, а, точнее, её содержимое, в самом прямом смысле двигалось. Картонная белая крышка чуть приподнималась и опускалась, а специфическое шебуршание из-под неё отбивало у Юнги всяческое желание вообще прикасаться, не то, что открывать. Поэтому некоторое время он просто сидел и смотрел на то, как нечто шуршит и копошится внутри. Сперва он подумал, что рыжеволосая проблядь, которая зовётся главой совета, решила играть по-крупному и отправила ему какую-нибудь ядовитенькую, но не сильно опасную змейку. Но стоило прислушаться к звукам из коробки, и это предположение рассеялось так же быстро, как последние остатки сонливости. Мышцы затекли. Мин почесал живот и зевнул, сладко потянувшись. Расслабиться не дал очередной звук из-под крышки. — Так, — Юнги выдохнул, опираясь ладонями на колени и чуть склоняясь над коробкой. — Выходи, кем и чем бы ты ни было, зараза… Повертев головой по сторонам, Мин схватил первое, что попалось на глаза — пульт от телевизора. С помощью него парень аккуратно подцепил крышку, отодвинувшись подальше. Ну, так, на всякий случай. Резко пультом откинув белый картон и открыв коробку, Юнги впал в ещё больший ступор, чем ранее. Клубок иголок, обложенный ватой и клочками смятых страниц каких-то старых газет, чуть подрагивал. — И кто ты, чёрт возьми, такой? — едва слышно проговорил Юнги, пододвигаясь и снова склоняясь над коробкой с опущенными от недоумения бровями. — Эй, я с кем говорю? Когда Юнги чуть повысил звучание собственного голоса, то абсолютно идентичные по цвету (чёрный, чередующийся с белым) и толщине иголки чуть шелохнулись, будто животное на уровне магнитных волн проверяло обстановку на безопасность. Поднеся кончик пульта к колючему шару, Мин, на свой страх и риск, совсем слегка подтолкнул его. Животному это действо, видимо, пришлось совсем не по душе, поэтому иголки встали торчком в предупредительном угрожающем жесте. — Хорошо, я понял, — заключил Юнги, почесав затылок и кинув пульт в угол дивана. — Но рано или поздно тебе придётся показаться, знаешь? Видимо, ещё немного хриплое ото сна звучание голоса Мина как-то действовало на животное. Изнутри колючего шарика начали доноситься звуки, похожие на пыхтение. Ещё через десяток секунд начали выражаться более явственные признаки жизни и, наверное, мало-мальской, но доброжелательности. Клубок медленно развернулся только наполовину, и на Юнги уставилась пара чёрных глаз-бусинок. Розоватый влажный нос то и дело дёргался, а иголки то поднимались, то опускались. — И откуда ты, спрашивается, такой взялся, м? — уставившись на животное в ответ, Юнги опёрся локтем об колено, уронив подбородок на ладонь, и вздохнул. Маленькие чёрные глаза будто слегка сощурились в ответ, и ёж, кряхтя, полностью развернулся, шебурша клочками бумаги. Юнги тем временем оглядел коробку на наличие записки или хоть каких-нибудь объяснений что, откуда и зачем. Единственное предположение, которое шло на ум, так это какая-то ошибка в службе доставки. Благо, Юнги пару раз заказывал еду с этой доставкой, поэтому эмблема на кепке девчонки была ему знакома. Совершенно позабыв об открытой коробке и её весьма симпатичном, но колючем содержании, Мин торпедой полетел в свою спальню на поиски телефона под кучей подушек, которые, пока отсутствует Юнджи, он перетаскал на свою кровать. Следующим препятствием оказалось то, что из затуманенной Пак Чимином головы совсем вылетело поставить гаджет на зарядку. Когда телефон был подпитан энергией и более-менее функционировал, Юнги вернулся в гостиную. Шлепок ладонью по лбу был слышен, кажется, всему Сеулу. — Дело дрянь, — пробурчал Мин, с паникой глядя на пустую коробку.

***

— Выйдите. — Чимин. Ты промок. — Я сказал, что занят. — Я просто хотела… — Омма, закройте дверь. Черноволосая женщина тяжело вздохнула, нахмурившись и пропадая в тёмном пространстве за дверью. Со стороны какому-то незнакомцу могло бы показаться, что Чимин разговаривает с посторонним человеком, который вообще чёрт знает, каким образом оказался в его комнате. Но нет. Женщина, с которой Чимин говорит на «вы» — его мать. Пак не успел добраться до дома и попал под проливной дождь, промокнув до нитки. Когда он шлёпал промокшей обувью до комнаты, то прикидывал, успел ли Юнги добраться до дома и не промокнуть. Парик, наверное, порядком пострадал, если парень действительно не успел. Чимин уже почти пришёл к выводу, что ему, вроде, как-то плевать, но размышления об этом прервались ровно на том моменте, когда в коридоре напротив двери его комнаты промелькнул силуэт очередного незнакомого Паку мужчины. Он слишком привык к этому. Обращать внимание, а тем более придавать огромное значение или злиться — пустая трата времени и нервов. Нет, Чимин прекрасно знает, что мать пытается найти себе кого-то для дальнейшей жизни и всё такое. Да, она может быть разносторонней личностью, но при этом так же может оставаться с одним человеком на всю жизнь — это, конечно, круто и всё такое, но не всегда естественно. Каждая новая попытка построить не то, чтобы счастливую и дружную, а вообще хоть какую-то семью венчается грандиозным провалом с депрессией, банкой мороженного и пачкой салфеток. Каждый новый раз Чимин лишь качает с досадой головой. Ему не жаль, потому что его мать, к сожалению, не в состоянии уяснить одну простую истину: прочнее всего те отношения, в которых один — цветок, а второй — горшок. Пока земля в горшке достаточно удобрена и увлажнена, цветок будет делать то, что ему положено — расти и цвести, а горшок в какой-то степени этим любоваться. Обоим польза ведь, разве нет? Но женщина совершает одну и ту же ошибку из раза в раз. Чимин даже как-то (в порыве настигнувших его сантиментов) написал эту истину на жёлтом стикере, прикрепив магнитиком на старенький холодильник. Бумажка по-прежнему висит нетронутая и, судя по всему, непрочитанная. Потому что Чимин — школьник, что он вообще может понимать во взрослых отношениях, да? У каждого свои моральные принципы и установки. Кто-то бы противился, кто-то осуждал, кто-то таил обиду, а Чимину вот всё равно. Он с самого начала знает, что у неё ничего не выйдет, поэтому особо и не зацикливается, когда утром за завтраком напротив него сидит, расслабленно попивая кофе, какой-то мудак в сером костюме и галстуке с просто отвратительным пёстрым узором. Чаще всего на морщинистых безымянных пальцах поблескивают обручальные кольца, но кто Чимин такой, чтобы осуждать этих кретинов? Чимину слишком легко отвлекаться в жизни от всего этого дерьма. В окружающем его мире так много всякого шума. Поначалу, когда мать ушла от отца, Чимин как-то пытался сосредоточиться на том, что действительно казалось важным: взаимоотношения, семья, благополучие и хорошее образование. Но всё это слишком сильно замаскированно теми же деньгами, которые должны быть заработаны, потому что есть хочется каждый день, а весь заработок матери уходит на квартплату. Ко всему прочему, качественные кисти, карандаши, краски и бумага стоят очень недёшево. С этим ничего не поделаешь, взгляд Чимина уведён в другую сторону, и он, даже не сопротивляясь, потерялся. По началу искал ответы везде, не понимая, что вещи, которые действительно важны, прямо перед ним. Этими вещами оказались как раз таки книги, доставшиеся от бабушки, и умения в рисовании, которые он успел у неё перенять. Перечитывая целые стопки, Чимин заметил, что книги очень похожи на людей. Их обложки и страницы — это тело, а содержимое — своего рода душа. Среди них так же могут быть пустоголовые красотки и тихони с очень ярким внутренним миром. Тэхён как-то в приступе не столь важной и большой обиды кинул в него своим плюшевым пингвином и буркнул, что у Пака просто отвратительный характер. Чимин не столько оскорбился, сколько ему стало интересно, почему Ким так думает. Друг замялся, переминая в руках обратно закинутого пингвина, и начал плести что-то про семью и воспитание, вызывая у Пака не что иное, как громкий смех и покачивание головой от абсурда. Много кто ссылается на воспитание и отсутствие «нормальной» семьи, но мало кто задумывается, что причиной эксцентричному характеру Чимина служит… сам Чимин. Даже если бы он рос в любви и заботе, то ничего особо и не изменилось бы. Никто не в силах додуматься, что Чимин сам по своей натуре такой. Касательно своей внешности Чимин никогда не задумывается, ему в равной мере плевать на взъерошенные волосы и пятно от молока на чёрной футболке. В детстве какие-то незнакомые тётки щипали его щёки и говорили о том, какой же он «чудный милый ребёнок», но с возрастом изменилось всё: внешность, интересы, желания, неизменными остались только воспоминания. Пак убеждён, что в его лице нет ничего выдающегося, того, что действительно выделяло бы его на фоне остальных, зато на все сто процентов виден характер. Безразличие и хладнокровие стало присуще Чимину после смерти единственного человека, которого он мог назвать своей семьёй — бабушки. После случившегося в голове мальчика всё перевернулось вверх дном, и то, что уходило с возрастом, восполнялось апатичностью и пофигизмом. Не то, чтобы Чимин клал на всё и всех. Ему важно рисование и развитие. Ему не плевать на то, сколько денег в его кармане. Он пробовал отношения и признаёт, что это был неплохой опыт, который приблизил его к пониманию себя и своих желаний. Но в то же время, например, вещи, которые приводят Тэхёна в визжащий восторг, не вызывают в Чимине даже малейшего скачка на шкале с пометкой «эмоции». В большинстве случаев ему неинтересно, скучно и заурядно. Стоит признать, что раскрытый секрет новенькой ученицы послужил и, Пак уверен, ещё послужит ему неплохой забавой на ближайшее время. В большинстве случаев Чимин ничего не чувствует, и это приятно. Редко кому позволяет коснуться себя и, по большей части, предпочитает это сладостное одиночество. И рисование. Пак думает, что если когда-нибудь он не сможет рисовать, то, наверное, просто умрёт. И он знает — чтобы нарисовать, к примеру, горы или зонтик действительно хорошо, то нужно смотреть на это каждый час. Каждый день в одном и том же месте, чтобы можно было понять, как нужно работать в этом конкретном месте или с конкретной вещью. Именно поэтому Чимин часто работает над одними и теми же сюжетами снова и снова и снова, пять или даже восемь раз. Пока Чимин стягивает с продрогшего тела мокрую толстовку, коробка на письменном столе начинает шуршать, привлекая внимание хозяина комнаты. — Ох, ё-моё, я же совсем о тебе забыл, — Чимин запрокидывает голову назад, едва не начиная хныкать от собственной забывчивости. Светловолосый встряхивает промокшую ткань толстовки, вешая на спинку стула, чтобы просушить, прежде чем отправить в корзину для грязного белья. Попутно расстёгивая на таких же промокших джинсах ширинку, Чимин приоткрывает коробку, чтобы взглянуть на копошащуюся в ней ежиху. — И за каким хреном я потратил на тебя свои последние деньги? — сам толком не понимая, для чего, спрашивает Чимин и попутно переодевается в сухую домашнюю одежду, пока животное наблюдает за ним из коробки с не очень благоприятной аурой. Пак шикает с досадой, когда осознаёт, что пачка сигарет в кармане отсырела и пойдёт, разве что, на удобрения комнатным растениям. — Ты, наверное, голодная? Чимин действительно понятия не имеет, для чего и зачем он приостановился, проходя мимо небольшого зоомагазина пятничным вечером после похода в паб. Ах, точно, у него развязался шнурок. По (не)счастливому стечению обстоятельств Пак присел завязать его рядом со стеклянной витриной. Это игольчатое создание смотрело на него «с другой стороны баррикады», сидя в огромной просторной клетке. Чимин даже понять не успел, каким образом оказался внутри под звонкий лай щенков и шипение змей. До закрытия оставалось меньше пяти минут, а в кармане у Пака хватало только на саму ежиху. Продавец буквально вытолкал его, толком не разъяснив, что едят ежи, как за ними ухаживать и всё прочее. Только сейчас, когда животное смотрит на него с ожиданием в чёрных глазах-бусинах, Пак понимает, что не сможет ухаживать за этим существом, даже если бы имел хоть какое-то желание. Мало того, что у него нет лишних денег на клетку и корм, так ведь за любым животным, будь то собака или ёж, надо ухаживать и проявлять слишком много заботы, совсем не присущей парню. У Чимина нет ни времени, ни даже малейшей инициативы. Если кто и спросит у Пака, для чего тогда он вообще купил ежа, то Чимин не ответит ничего, кроме как «а чёрт его знает». — Я думаю, что молоко тебе можно, так? Чимин некоторое время наблюдает за тем, как ежиха поедает кусочек вымоченной в молоке хлебной лепёшки. — Думаю, завтра я возьму тебя с собой на работу, — подставив под подбородок кулак, Пак хмыкает, когда взгляд ежихи устремляется в его сторону, но при этом она не перестаёт поглощать пищу, издавая забавные звуки и иногда чихая, когда крошки или молоко попадают в нос. Чимин вторую неделю подрабатывает в службе доставки, в будни берёт вечерние смены, а по выходным утренние. Это небольшие деньги, которые копятся и уходят в основном на качественные художественные материалы, цены на которые очень высокие. Последние пару месяцев Пак неплохо получает от Сокджина за эскизы татуировок. Порой у него заказывают портреты люди, которые даже сердечко карандашом на бумаге вывести не могут, да чего там, сам карандаш держат, как палочки для еды. Поэтому щедро платят тому, кто умеет и рисует их самих, их детей, родителей, друзей, возлюбленных. Чимину по большей степени плевать, кого рисовать, потому что платят неплохо, толком не осознавая, что Пак особо даже не старается. Довольно лёгкий заработок. — Я не думаю, что мы с тобой уживёмся, — отмечает Чимин, решая прибрать на письменном столе, когда ежиха начинает облизываться и кряхтеть, давая понять, что она сыта. — Я застану Лу Тиен. Её смена кончается утром, но она не откажет мне в одном маленьком одолжении. Если, конечно, не умрёт от смущения. Я ей даже «привет» сказать не могу, потому что кажется, будто она взорвётся. Ярче красного света на светофоре становится. Как она вообще в доставке работает? Животное не обращает никакого внимания на Чимина, наполовину сворачиваясь в клубок и продолжая умываться. Пак снова наблюдает, всё же признавая, что это выглядит довольно-таки забавно. — Не надо строить из себя обиженную. Ты ведь сама прекрасно понимаешь, что у нас с тобой ничего нормального не сложится, — тихо парирует светловолосый, указательным пальцем рискнув дотронуться до иголок на боку, но ежиха никак не реагирует на это, продолжая чесать и вылизывать свою жёсткую светлую шерсть. — Прежде, чем тебя отнесут в другое место, тебе нужно дать имя? Ежиха, навострив маленькие ушки на макушке, отвлекается от своего занятия, но продолжает кряхтеть, лёжа на спине. — Как насчёт, — Чимин задумывается, проводя рукой и убирая со лба пряди всё ещё влажных волос, — Шарлиз Терон? Пак спрашивает и ждёт реакции. Ежиха ощетинилась, перекатываясь в коробке с одного бока на другой. — Почему нет? Она очень сексуальная женщина. Пусть, как по мне, не очень талантлива, но привлекательна, — заключает парень, хмыкая, когда ежиха недовольно пыхтит и сворачивается в игольчатый комок. — Никогда не думал, что дать кому-то имя так сложно. А ты та ещё привереда, а? Светловолосый ещё некоторое время раздумывает, пытаясь вспомнить, какие в последнее время смотрел фильмы и читал книги. Берёт на заметку имена некоторых книжных героев, но ежиха не подаёт никаких знаков внимания, по-прежнему оставаясь завёрнутой в клубок. — Ладно, хорошо, ты не хочешь, — закатив глаза, Чимин кладёт голову на сложенные руки и устало вздыхает. — А как звали ту актрису, которая играла Джину Монтана в «лице со шрамом»? — Пак спрашивает, обращаясь к самому себе и щёлкая пальцами в попытке вспомнить. — О, точно! Мэри Мастрантонио? По счастливому стечению обстоятельств животное чихает внутри своего убежища, и Чимин спокойно может отправиться в душ, принимая это за согласие.

***

Уж чего-чего, а того, что в воскресенье утром он будет носиться по квартире с какой-то тряпкой в руках, Юнги ну никак не мог предвидеть и ожидать. Он проверил все углы в квартире, искал под диваном, под кроватями, за креслами. Животное будто испарилось, но когда Мин, окончательно обессилев и смирившись с этой «глобальной» потерей, плюхнулся на диван, розовый влажный нос выглянул из-за большой фигурки Тоторо с зонтом в руках, стоящей у телевизора. Юнги был против этой статуэтки, потому что у (по идее милого) соседа Тоторо был слишком пугающий взгляд, но сестра, всей душой влюблённая в это аниме, слишком пуленепробиваемая. — Вот ты где, — слишком громко взвизгнул Юнги, подскакивая с дивана, отчего животное испугалось и попыталось ускользнуть, роняя фигурку на пол. Мин, применив своё умение быстрого реагирования, тканью, что оказалась старой весенней курткой Юнджи, накрыл и схватил свернувшегося в клубок ежа. Животное особо не сопротивлялось, видимо, ощущая всю тягость своей вины. — Ну наконец-то, — с неприкрытым ликованием выдал Юнги, глядя на развалившуюся по частям фигурку соседа Тоторо, части которой разлетелись по сторонам. — Я куплю ей менее пугающую, да? Первым делом Мин отправил животное обратно в картонную обитель, игнорируя слишком милое кряхтение, выражающее явственное возмущение. Звонок в службу доставки был пустой тратой денег на балансе, потому что утренних заказов на адрес Юнги не было. Это окончательно поставило его в тупик, а шебуршание в коробке не давало покоя. Мин понятия не имеет, куда ему девать это милое, но требующее большого внимания животное. Быстро умывшись и переодевшись, он отправляется в ближайший зоомагазин, где ему внятно объясняют, что не принимают животных, а продают. Не помогает даже намёк на доплату: девушка лишь закатывает глаза и вымученно вздыхает, в очередной раз повторяя: «извините, но это так не работает». Юнги ничего не остаётся, как тяжело вздохнуть, глядя на подрагивающего от стрессового состояния ежа, а потом с огромной тяжестью на душе вывернуть карманы и потратить деньги, которые предназначались для нового скейта. Мин покупает клетку среднего размера с небольшим лотком и кормушкой, корм и по наставлению той же девушки-продавца — кукурузный кошачий наполнитель, который отлично подходит и ежам, избавляя от запаха. Юнги с внимательностью слушает о том, что клетку нужно убирать два раза в неделю, если чаще — у животного может быть стресс. Но этот самый стресс начинает испытывать сам Мин, когда девушка вычитывает ему десятиминутную лекцию о том, как правильно ухаживать за животным. В итоге Юнги с унынием, но всё же усваивает, что ёжик обыкновенной европейской породы и, на деле, вовсе не он, а она. Едва добравшись до квартиры с клеткой, коробкой и пакетом в руках, Мин устало плюхается в кресло, зевая и осознавая, что провозился со всем этим до обеда. Чуть позже Юнги, уподобившись ежихе и пыхтя, начинает обустраивать клетку, лишь на секунду отвлекаясь на пиликающее уведомление телефона. 0081_43 её зовут Мэри Мастрантонио

***

— Это потрясающе, — восклицает женщина со светлыми русыми волосами, завитыми в аккуратную причёску. Чимин сидит за большим кухонным столом, апатично разглядывая шикарное убранство чужого пентхауса в самом центре Сеула, пока женщина с восхищением и упоительным восторгом разглядывает собственный портрет. Её жильё, подаренное или снятое, наверняка, каким-то состоятельным любовником, напоминает Чимину квартиру из рекламного буклета по продаже недвижимости. Безупречно и безжизненно. А ещё пахнет просто отвратительным освежителем воздуха с нотами мускуса. — Сколько с меня? — наконец упившись самолюбованием (а Чимин уверен, что она любуется не его рисунком, а своим собственным изображением), женщина приподнимается с места. — Двадцать пять тысяч вон за работу. Плюс доставка полторы тысячи, — быстро проговаривает Пак, не спеша подниматься с места. Пусть он и не очень любит буржуйский образ жизни, но не отрицает, что находиться в таком месте довольно-таки приятно. — Я дам тебе тридцать, потому что очень довольна работой, — заключает женщина, возвращаясь в столовую с кожаным чёрным кошельком какого-то дорогого бренда в руках. — Я могу угостить тебя кофе? У Чимина прописано её имя и телефон в маленьком блокноте на ряду с десятком других (в основном женских) имён заказчиков. Чимин не очень хочет прилагать усилия и запускать мыслительный процесс, чтобы вспомнить имя именно этой мадам, когда пожимает плечами: — Не пью кофе. — Чай? — женщина, доставая из кошелька деньги, стреляет глазами в Чимина и чуть прикусывает край губы, выкрашенной бордовой помадой. Нет, Чимин, конечно, признаёт, что ничего против опытных партнёров, которые старше него, не имеет, но не до такой же степени. Конечно, женщина выглядит довольно привлекательно в бежевом платье, обтягивающем тонкую стройную фигуру, словно вторая кожа. Тело подтянутое и стройное, это говорит о том, что она следит за собой и, вероятно, регулярно бегает по утрам. На вид ей около тридцати, плюс-минус пару лет. Попытки скрыть возрастные дефекты кожи косметикой трансформируются в слишком тяжёлый макияж, который наоборот прибавляет ей пару-тройку лет. А «кофе или чай» — это ничто иное, как немой крик о помощи из трясины, которая зовётся кризисом среднего возраста. Или же Чимин просто не в настроении заниматься сексом с тридцатилетней бабой. — Заманчиво, но я тороплюсь, — с присущей ему апатией произносит парень, поднимаясь на ноги и забирая из наманикюренных пальчиков протягиваемые купюры. — Я, скорее всего, в ближайшее время свяжусь с тобой, чтобы сделать ещё один заказ, — с приторной обольстительностью в голосе произносит женщина, провожая Пака до двери. — Окей. Чимин понимает, что его порядком подташнивает от мускусного запаха чужой квартиры, когда свежий воздух улицы проникает в лёгкие. Он добирается домой на троллейбусе, где не такая сильная давка после обеда. Стоя у поручня, Пак вспоминает, что ему писала Лу Тиен, которую он просил об одолжении. Коротким сообщением девушка сообщила ещё утром, что выполнила его просьбу и занесла коробку по указанному адресу. Чуть пошатнувшись и покрепче взявшись за поручень, Чимин смотрит на циферблат часов, решая, наконец, раскрыть себя. Он уже понял, что Юнги не отличается особым умом и вряд ли догадался, поэтому Паку совсем немного боязливо за Мэри Мастрантонио. 0081_43 её зовут Мэри Мастрантонио Чимин одним кликом отправляет сообщение, некоторое время прикусывая проколотый кончик языка и наблюдая за флиртующими друг с другом девушками на другом конце троллейбуса. Сообщение помечается, как прочитанное, но, видимо, собеседник в ступоре, потому что карандашик то появляется, то вновь исчезает, что, несомненно, забавляет Пака похлеще стендапов Джорджа Карлина. Он даже на секунду представил, что Юнги, скорее всего, похож на рыбу, потому что открывает и закрывает от недоумения рот. min.yoonji09 что? Чимин хмыкает, в очередной раз поражаясь отсутствию даже намёка на какую-либо проницательность у этого парня. Масштабы тугодумия весьма обширны. 0081_43 так зовут ежиху min.yoonji09 я понял это, Боже просто ты назвал ежиху Мэри Мастрантонио 0081_43 да, и что? min.yoonji09 ничего Чимин смотрит на треснувший сбоку экран телефона и усмехается, потому что карандаш снова то появляется, то исчезает. min.yoonji09 я ещё не слышал более дурацкой клички для животного 0081_43 о, поверь, их тысячи, Мэри Мастрантонио не самый худший вариант Ответ не приходит, давая понять, что собеседник, наверное, согласен с этим, потому что, как известно: молчание — знак согласия.

***

Решительность, которая плещется в глазах Чонгука, заставляет Чимина замереть и не жевать секундой назад откушенный пончик с клубничным повидлом. Брюнет прищуривается и въедается тупорылым взглядом в лицо Пака, на котором, к слову, ещё не до конца затянулись ссадины после прошлого раза. Поэтому Чимин сразу напрягается, но продолжает жевать. — Круто тебе, наверное, одному сидеть? — бурчит Чонгук, напрягая и демонстрируя свои острые скулы. — Предел всех мечтаний, — пожимает Чимин плечами, салфеткой вытирая испачканный в повидле уголок рта. — Хер ли тебе надо? — Тэхён всё ещё грезит о том, что вы помиритесь и всё будет, как прежде, — тараторит Чон, а решительность в его взгляде немного сходит на нет. — Но я уверен, что этого никогда не случится. — Надо же, Чонгук-и, у тебя что, появилось своё мнение? Какие кардинальные изменения, — хмыкает Чимин, откупоривая крышку на коробочке с молоком. — Знаешь, о чём ещё грезит Тэхён? — Хватит, — брюнет почти скулит и стыдливо озирается по сторонам, когда Чимин складывает губы буквой «о» и надавливает языком на щёку изнутри, заканчивая сложенной в ту же букву ладонью, которая изображает скольжение в такт с давящим на щеку языком. Щёки Чонгука заливаются стыдливым красным цветом, а Пак с интонацией поэта продолжает: — Ты в состоянии искоренить его страдания и успокоить душу. — Чимин, блять, завязывай уже с этой комедией, — парень резко поднимает голову, хмурясь, а Пак закатывает глаза на враждебную интонацию в его голосе. — Хватит показывать нам, какой ты подонок. Мы и так поняли это. — Тогда вернёмся к началу: хер ли надо? — взгляд Чимина снова наполняется скукой и как-то потухает, потому что весь интерес в желании глумиться как рукой снимает. — Я хотел рассказать тебе кое-что исключительно по старой дружбе, — как-то продолговато и задумчиво произносит Чонгук, начиная неловко теребить рукав своего тёмно-синего пиджака. — Но уже не уверен, что правда хочу. — Интересно, — Пак прищуривается, чуть приподнимаясь, опуская голову ближе к собеседнику и опираясь на локти. — Касательно чего? — Касательно Юнджи, — бурчит Чонгук, снова уставившись в столешницу и своим ответом зажигая в Чимине очередную искру интереса. Или фитиль бомбы. — Сейчас мне кажется, что всё произошедшее было пиздец как бессмысленно, потому она не совсем та, за кого… — Слушай, — если бы Чон смотрел в глаза своему бывшему другу, то, наверняка, заметил бы, как они вспыхнули синим пламенем. — Сегодня же понедельник? У тебя есть тренировка? — Д-да, — окончательно впадая в глубокий ступор, брюнет хмурится в недоумении. — Я после занятий отсиживаю наказание в кабинете литературы, — чуть отпивая из коробочки, Чимин слизывает белую полоску молока на верхней губе и приподнимается, хватая поднос с недоеденным обедом. — Ты можешь зайти за мной после тренировки? — А, а-ага, — всё ещё не оклемавшись, Чонгук не замечает, как остаётся один и хлопает глазами, глядя вслед отдаляющемуся бывшему другу.

***

Юнги понимает, что уже начинает клевать носом, когда, наконец-то, звенит звонок, означающий окончание этого ада в виде бесконечной переписи одного и того же пункта устава. Хорошо, он согласен с тем, что в этой школе умеют подбирать наказания с изобретательностью. Переписывать одно и то же вторую неделю — это как блуждать от одного круга Ада к другому. Он встряхивает уставшей держать ручку ладонью и хрустит затёкшей шеей, пока такие же мученики вокруг него уже пособирали свои вещи и убежали. Преподаватель, по лицу которого можно было понять, что он так же не горит особым энтузиазмом просиживать пятую точку, наблюдая за сонными учениками, царапающими на бумаге один и тот же текст. Именно поэтому преподаватель является одним из первых, кто сматывается. Зевая, Юнги осматривает класс и цепляет взглядом только Чимина, который заталкивает свой блокнот в портфель. Бесшумно вздохнув, старший жалеет, что позволил своим друзьям уйти, не дождавшись его, потому что желание заговорить с Паком переполняет его, как вода тающий на снегу след. Он всё же борется с этим, поднимаясь и быстро скидывая свои принадлежности в сумку. Когда Юнги ликует, закидывает ремень на плечо и спешит к выходу, все его надежды на спокойное сердцебиение и внятные мысли рушатся. — Постой, — кидает Чимин ему в спину и двигается прямо по пятам, перемещаясь между рядами парт. Юнги понимает, что сердце под бюстгальтером с силиконовыми хреновинами стучит, как заведённый мотор. Но зачем-то он тормозит у стола преподавателя, потому что всё же любопытство даёт о себе знать. — Ты хочешь обсудить время, когда сможешь прийти и забрать Мэри Мастрантонио, которую чёрт знает, для чего мне подсунул? — с то ли надеждой, то ли иронией спрашивает Юнги, разворачиваясь и обнаруживая, что Чимин размеренно ходит между рядами, приближаясь. — Или обсудить сроки, в течение которых ты возместишь мне затраты на клетку, корм и кукурузный, мать его, наполнитель? — Не совсем, — хмыкает Чимин, оказываясь всё ближе и кидая свой рюкзак на первую парту. — Тогда я не вижу причин задерживаться, — пожимает Юнги плечами, но продолжает стоять на месте окаменевшей статуей, потому что Пак смотрит ему прямо в глаза и, блять, так, словно хочет сожрать. — Я знаю, что ты не хочешь спешить с проявлением своих желаний, — приглушённым хриплым голосом произносит Чимин, пуская по коже Юнги табуны мурашек и останавливаясь в метре, опустив руки в карманы серых брюк. — Но так, просто… Чтобы ты знал. Когда я вижу каёмку чулок, выглядывающую из-под твоей юбки, я делаю всё возможное, чтобы не сорваться. — Я тоже, — сам того от себя не ожидая, мямлит Мин. — Наши родители гордились бы нами, да? — дрожащим голосом отвечает Юнги, понимая, что едва держится на ватных ногах. Колени нещадно подкашиваются, кровь шумит в ушах, а сознание сужается. Чимин вдруг оказывается совсем-совсем близко, но не касается. Просто держит руки в карманах и стоит настолько близко, что Юнги может почувствовать чужое тёплое дыхание на своих губах — и чувствует. Этот чиминов адреналин проникает в организм воздушно-капельным путём и оскверняет все внутренности. Это заставляет его чуть попятиться назад и упереться ягодицами в стол преподавателя. — Тогда скажи мне, — окончательно туманя сознание Юнги своим взглядом, произносит Чимин. — Что сказать? — на выдохе отзывается старший. Ему блядски мало воздуха в этом пиджаке и блузке. В этом кабинете. В этой жизни. — Если бы мы вдруг, так, чисто теоретически, — Пак переводит взгляд на чужие полураскрытые губы, а затем обратно в глаза, — сорвали бы с себя эту школьную форму и предались удовлетворению, — он опускает брови, задумываясь, а Юнги, кажется, вовсе перестаёт дышать, — своих физиологических потребностей в безграничном… — Сексуальном угаре? — почти шепчет Мин, роняя сумку на пол и невольно чуть подаваясь вперёд, едва уловимо мажет своими губами по чиминовым. — Хорошо сказано, — усмехается Пак. — То что? — Кто бы нас в этом упрекнул? — почти шепчет Чимин, вытаскивая руки из карманов и плавно пуская их по миновым бёдрам. — Кто бы судил нас? — дрожа всем телом от столь вязких прикосновений, шепчет старший. — Кто бы узнал? Юнги чувствует, как рот Чимина всасывает его нижнюю губу, именно на этом моменте грани его здравомыслия и сознания размываются, а когда парень чуть приподнимает худощавое тело за талию и резко усаживает на учительский стол — пропадают вовсе. Мин, сам того не осознавая, разводит ноги, позволяя светловолосому расположиться между ними и вжаться пахом прямо во вставший член. От тесного и чувствительного соприкосновения Мин почти скулит, как подбитая собака, ёрзает, хватаясь трясущимися ладонями за плечи школьника, и отвечает на поцелуй, податливо раскрывая губы навстречу чиминову проколотому языку. Когда он чувствует, как металлический шарик на чужом мокром языке скользит по нёбу, то понимает, что пропал окончательно. Очертания кабинета литературы плывут и смазываются, а лицо напротив видно так чётко, будто бегунок на фильтре резкости переместили на сто процентов. Температура собственного тела, кажется, накалена до предела, щёки горят огнём, на котором можно поджаривать чёртов бекон. Юнги понимает, что Чимин видит в разлитой патоке его глаз невысказанное вслух разрешение делать всё, что его поганой душонке заблагорассудится. И удачно этим пользуется, пуская свои холодные ладони по миновым ногам, задирая юбку и обнажая бледную кожу над каёмкой чулок. Старший под этими прикосновениями крупно вздрагивает, покрываясь мурашками с головы до пяток. Пак скользит губами по коже шеи, что не скрыта бинтами, вылизывая её так, будто от этого зависит собственная жизнь, и ещё плотнее вжимается шикарными бёдрами между худых ног. Упуская громкий выдох, который будто растворяется в жаре размазанным маревом, Юнги откидывает назад голову, закрывая глаза и осознавая, что тела находятся максимально плотно, но хочется ещё ближе. Ему хочется впитать в себя всего Чимина, словно губкой. Пак клеймит своими губами бледную кожу шеи, а Юнги подрагивающими пальцами ищет его затылок и волосы, в глубине и мягкости которых хочется утопиться. У Пака в серых глазах что-то такое тёмное, почти чёрное и безумное, что старший тонет, практически захлёбывается, потому что ебаного дна там просто нет, нет берегов, и Юнги, который в детстве ходил на плаванье, понимает, что плавать-то не умеет совсем. В совершенно поехавшую голову Мина приходит запоздалое осознание того, что они вообще творят. Что он творит. Что Чимин практически разложил его на столе преподавателя в кабинете литературы, при этом даже глазом не моргнув. Втянул обоих во что-то настолько безумное и опасное, что если их застанут — оба вылетят вы-отчислены-пулей. Но в то же время Чимин прикусывает шею Юнги, отчего у него искры возбуждения летят из глаз, одновременно с этим он распахивает их и с опаской смотрит на незапертую дверь. Тогда колотящееся в безумном ритме сердце бухается куда-то в пятки, а тело застывает. Мин замирает, но уже не оттого, что Чимин сминает под юбкой его ягодицы, а оттого, что просунутая в приоткрытую дверь голова Чонгука зависает на несколько секунд, когда брюнет застаёт это зрелище с немым шоком на лице. Юнги моргает и не успевает оклематься, как чёрная макушка Чона пропадает из размазанного поля зрения. — Ты же в курсе, что Чонгук стоит за дверью? — шепчет Юнги в ухо Чимина, ожидая какой-нибудь цепной реакции и пытаясь свести колени. Он ожидал чего угодно, но точно не этого. — Разве это не заводит? — лепечет Пак в шею, заставляя всё миново тело содрогнуться от мерзкого осознания, которое проходится по коже липкими неприятными волнами. — Ты сделал это специально, — мямлит Юнги свои мысли вслух, широко распахивая глаза и упираясь в плечи светловолосого. — Ты, что… — Да брось, совсем не умеешь веселиться? — уголок губ Пака медленно ползёт вверх, а Мин борется с невыносимым желанием замахнуться и вмазать по ним со всей силы. — Урод, — шипит Юнги, резко надавливая на чужие плечи и буквально отдирая себя от чиминова тела. — Не приближайся ко мне. — Какие мы чувствительные. А мне показалось, что у тебя там всё-таки член, — прикусывая губу, Чимин чуть отступает назад. — Захлопни свой ебливый рот, — голос от ярости и обиды срывается на хрип, когда Юнги встаёт на всё ещё подрагивающие ватные ноги, опуская задранную юбку. Мин понимает, что вспышка гнева и вкус собственного унижения застилают его глаза, и если прямо сейчас он не уйдёт, то точно врежет Чимину. И не раз. Всё ещё пытаясь осознать масштабы собственной наивности и тупости, Юнги быстро поправляет одежду под прямым взглядом Пака. Он вдруг вспоминает, почему прежние вспышки злости в сторону этого мудака были столь необходимы. Они нужны были, чтобы сопротивляться всем ударам наивности. Только гнев на Чимина давал ему силы противостоять собственным желаниям. Скрипя зубами, Мин хватает с пола сумку и на всех парах летит к двери, не боясь столкнуться с охуевшим Чонгуком. — До завтра? — врезается в спину острой стрелой. — Пошёл к чёрту.