Под клиньевой юбкой

Добро пожаловать в «никуда». Ничего здесь не длится долго. Ничего, кроме воспоминаний, О том, чего никогда не было. © The Smashing Pumpkins

Dennis Lloyd — Nevermind

Юнги подолгу сидит на берегу и смотрит на волны. Он вообще редко ходил к морю раньше, может быть раз или два. Последний месяц совсем не радовал, холодная сырая осень наступила слишком быстро, поэтому мало кто выбирается в такое время к бушующему морю. Но Юнги приходит на берег каждые выходные, чтобы просто посидеть на мокром песке под моросящим дождём и дождаться, пока хмурое солнце окончательно растворится в серости туч. Брюнет совсем продрог, а нос покраснел от холода. Юнги шмыгает носом и перебирает пальцами мокрый песок рядом с собой, кутаясь в промокшую серую толстовку, что стала на несколько тонов темнее от влаги. Когда солнце садится, Юнги подбирает лежащий рядом скейт, затыкает уши наушниками и отправляется в скейт-парк. Он рассекает по мокрым тротуарам безлюдных из-за погоды улиц, усмехаясь людям, что в попытке укрыться от дождя прикрывают головы папками или сумками, у кого что есть в руках. Разбегаются по кафешкам и навесам, словно тараканы. Юнги отталкивается от тротуара промокшим кроссовком и опускает продрогшие руки в карманы толстовки, зная, что всё равно не сможет их отогреть. Когда он добирается до скейт-парка, то понимает, что пачка сигарет в кармане отсырела. Юнги вздыхает с досадой и сминает пачку, выбрасывая в ближайшую мусорку. Дождь стихает. Брюнет начинает снова и снова тренировать тот самый «вэриал», который не получается без «поп шоув-ита». Юнги падает на колени снова и снова, но не произносит ни звука, сжимая челюсть и поднимаясь. За месяц он разодрал себе все ноги, пытаясь проделать «вэриал». И Мин продолжает рвать кожу, падая в очередной раз со скейта и обречённо выдыхая. Силы на сегодня уже исчерпаны, поэтому, сбито дыша и морщась от боли, Юнги расслабляется, переворачивается на спину и смотрит на чёрное, затянутое тучами ночное небо. Коросты, которые Юнджи заботливо обрабатывает зелёнкой по вечерам, начинали затягиваться. Но сейчас они снова нещадно разодраны и сильно кровят, пачкая джинсы. Юнги плевать. Он смотрит на небо и чувствует, как из глаз в разные стороны растекаются тёплые слёзы. Сами собой. Никто не звал, никто не заставлял, повода нет; Юнги просто плачет, а дождь будто подыгрывает ему и снова усиливается, крупными каплями разбиваясь о лицо. Когда Мин плачет, то чувствует себя хорошо, потому что пустота, которую после себя оставил Пак, разъедает Юнги со временем. Внутреннее опустошение настолько глубоко въелось в него за прошедший месяц, что перестаёт быть опустошением и даже начинает казаться облегчением. Подобное можно ощутить, когда тебя уносит волна. В тот миг, когда смутная полоса берега скрывается за чёрным горизонтом, а ты переворачиваешься на спину, созерцая только звёзды над своей головой, небо и бесконечную воду, которые смыкаются вокруг, словно объятия. Когда раскидываешь руки в стороны и думаешь: «Ну и чёрт с ним». «Плевать». «На себя». «На всех». «На всё». Юнги возвращается домой поздно ночью, прокрадываясь в свою комнату на цыпочках, потому что Юнджи нашла подработку, а рано утром уходит в школу. Проблем с переводом на второе отделение не возникло, сестра полностью погрузилась в учёбу, поэтому пересекаются они либо в обед, либо поздно вечером, когда девушка возвращается с подработки. Юнги горд за сестру и его очень радует её коммуникабельность, она быстро адаптировалась к своему графику. Сам же Юнги ощущает себя бесполезным, потому что не может найти работу последние две недели. В соревнованиях по скейтбордингу он больше не хочет участвовать, поскольку совсем растерял интерес к езде на скейте как к виду спорта. Так у него было всегда: из крайности в крайность, в этом весь Юнги. Сокджин предлагал ему работу в салоне, но, подумав, Мин вежливо отказался, потому что не выдержит, если встретится с Чимином даже где-нибудь на улице. Джун обещал поговорить с боссом и предложить кандидатуру Юнги на роль сушиста в ресторанчике, где он подрабатывает. Мин лишь пожал плечами на затею, потому что почему бы и нет? Попытка ведь не пытка. Брюнет тихо стянул с себя мокрую одежду и развесил в ванной, передвигаясь по квартире максимально тихо. Он продрог, поэтому быстро укутался в покрывало, взглянув с тоской на пустую вымытую клетку. Мэри Мастрантонио сбежала спустя неделю после приезда Юнджи, и он на пару с сестрой оббегал весь дом, все этажи и лестницы. Причину побега ежиха, конечно, не объяснила, и даже записку не оставила, а Юнджи так горестно и долго заливалась слезами, что, казалось, будто её собственный ребёнок сбежал. Юнги укутался в одеяла, соорудив из них своеобразный кокон, и разблокировал телефон, обречённо вздыхая. Он оставил гаджет дома и взял только плеер, потому что телефон был разряжен. Несколько пропущенных и с десяток сообщений от волнующегося Чонгука. Подросток заявился на его порог спустя несколько дней после отсутствия Юнги в школе. Мин каждый божий день жалеет, что ответил согласием, когда, краснея и заикаясь, Чонгук прижался к нему во время просмотра какой-то стрёмной комедии и тихо спросил, согласится ли Юнги встречаться с ним, если он предложит. Так, чисто гипотетически. И так, чисто гипотетически, Юнги согласился. С Чонгуком было… Обычно? Просмотры фильмов по пятницам и частые долгие поцелуи — совсем не то, чего хотел Юнги от отношений. Чона было жаль, а от самого себя совсем тошно, но Мин всё равно принял его предложение о ночёвке в отсутствие родителей и лишил парнишку анальной девственности в ту же ночь. Как оказалось, Чонгук очень нежный, чувствительный и отзывчивый на разного рода прикосновения. Он плавно выстанывает имя старшего и дрожит от касаний каждый раз так, словно в первый. Юнги забывает обо всём и ему, наверное, нравится так. Ему нравится Чонгук как хороший друг, но и как парень он тоже сойдёт. Ни больше, ни меньше. Несмотря на заботу Чонгука, сестры и друзей Юнги чувствует себя как никогда одиноко, но в то же время он рад подобной тишине внутри себя, даже если она стала его ношей, даже если она заполняла его голову, до тех пор, пока ничего не было, за исключением… пустоты. Чимин не был для Юнги кем-то близким, не был тем, с кем Юнги чувствовал слияние душ и прочую такую ерунду. И, несмотря на это, Мин ощущал, словно его сердце прожевали и выплюнули, а после Пака осталась только одна огромная дыра. Но Юнги понимал, что ничего не выйдет, потому что Чимин такой. Что может дать один человек другому, если он сам пуст, как высохший глиняный кувшин? Юнги не дурак, Юнги знал всё с самого начала, но ничего не смог поделать с собой и тупо втемяшился в Чимина, как букашка в огромную паутину. Нет, Юнги всё же дурак. Но он боролся с собой каждый божий день. Боролся с тем, чтобы не сорваться на автобусную остановку, которая высадила бы его рядом с улицей, где находится чиминов дом. Боролся с тем, чтобы не взять в руки телефон и не попросить о встрече, открыв диалог в «какао» с непонятными цифрами в никнейме. Боролся с тем, чтобы во время прогулки с Чонгуком не заикнуться и не бросить ненароком: «как там Чимин поживает?». В то же время в груди у Юнги теплилась та самая надежда, что, когда он откроет дверь на продолжительный звонок, перед ним будет не Чон с пакетом еды, а холодное безразличное лицо с глубокими серыми глазами. Но нет, Чимин сдержал своё обещание. А время для Юнги тоже оказалось забавной игрушкой. Забавной, но однообразной. Появление Чимина внесло разнообразие и исказило все возможные варианты развития событий в миновой жизни. Для Юнги его гладкая смуглая кожа значила то же, что для других значат мечты. Его серые глаза были для Юнги тем же, чем для других является предел всех мечтаний, никто не смог бы так сходить с ума от опиума или кокаина, как сходил с ума Юнги, вдыхая аромат чиминовых волос, и никому соджу, джин-тоник или абсент не приносили такого сверкающего пурпурного опьянения, как чиминовы губы приносили Юнги. После Пака единственной амбицией Юнги стало отрицание. Весь его мир, заполненный или опустевший, вёл исключительно к отрицанию. Когда Юнги нужно подняться, он остаётся в постели; когда нужно что-то сказать тому же Чону — молчит. Когда на периферии у Мина маячила возможность получения какого-то удовольствия, он её избегал. Его голод, жажда, одиночество и скука стали тем оружием против ужасного врага: чувств к Чимину. Понятно, что оружие Юнги не имело для собственных чувств никакого значения, а самого его и вовсе постоянно вымучивало. Но эти бессмысленные пустые страдания давали Юнги какое-то глухое удовлетворение. Они доказывали, что он существует. Что он есть. Спустя ещё пару недель Юнги не смог больше топить себя в собственном дерьме и во время готовки ужина у себя дома напрямую сказал Чонгуку, что ничего не испытывает. Он ожидал чего угодно: истерики, ненависти, слёз, но точно не того, что парнишка поднимет голову, отложит нож, которым нарезал морковь, мягко и грустно улыбнётся, тихо ответив: «я знаю, хён». Юнги будет долго плакать, утыкаясь в чонгукову шею и вымаливая прощение, которое, в принципе, никому на самом деле и не нужно. — Можешь мне врать, Юнги-хён. Я не обижусь, честно. Кто, как не я, понимает тебя. Я прошёл через это сам и не буду осуждать тебя. Я поверю тебе сейчас и в любой момент приму тебя любого. Просто продолжай так же позволять мне быть рядом, хён. Ты просто будешь рядом, а я приму тебя любого, не осуждая за ложь, мой хён, — нашёптывает Чонгук, медленно целуя дрожащее бледное тело и раздевая своего плачущего хёна. После пары рюмок и долгого разговора с Намджуном что-то внутри передвигается, перестраивается. — У меня такое чувство, что я лишний тут, в своём доме. В этой квартире и городе. Откуда оно, блять, берётся? — В этом доме? Где вообще твой «дом»? Что ты сам от себя хочешь, хён? — Я хочу, чтобы всё осталось, как сейчас. — А ты уверен? Стоит осознать свои чувства, как ты поймёшь, что в ответ ничего нет и потеряешь что-то другое, Юнги-хён. Тебе виднее. Я же не знаю твои чувства и твою правду. Знаешь только ты сам, хён. Ещё через неделю Юнги перекрасился в металлический серый и собрал все свои силы, чтобы заняться чем-то действительно полезным, а не жрать себя изнутри изо дня в день. Он начал интенсивно тренировать баскетбол и снова бросил курить. Босс Намджуна дал ему испытательный срок на месте сушиста, и, оказалось, приготовление суши — дело совсем не из лёгких. Чонгук продолжал быть рядом, и Юнги свыкся с его заботой, привык к мягкой кроличьей улыбке и тёплым объятьям, которые окутывали его не только лаской, но и нужностью, которую начал ощущать Юнги. Так было хорошо. Так было лучше. Юнги погрузился в работу и очень уставал, возвращаясь поздно ночью и отрубаясь без задних ног. По выходным прогулки с Чонгуком и друзьями, вечера за просмотром фильмов с Юнджи, и сестра даже уговорила его купить хомячка, потому что унылая пустая клетка всем действовала на нервы. Хомяк вонял неимоверно, но любил почёсывания живота и был слишком уж послушным для подобного рода домашних питомцев. В один из выходных дней, возвращаясь домой после очередной прогулки с Чоном, Юнги крепко держал руку младшего и наслаждался осенней прохладой. — Зайдёшь? — спросил Юнги, поглядывая на Чонгука, утонувшего в телефоне. — Юнджи ещё на смене. — Не, меня ненадолго отпустили, хён, — отвлёкся парень от гаджета, опустив его в задний карман тёмных джинсов. — Пока доберусь, как раз одиннадцать и будет. — Завтра ведь выходной, — надул Мин обиженно губы. — Когда твои родители уже увидят, что тебе не двенадцать? — Когда я съеду от них, — пожал Чонгук плечами, крепче сжимая минову руку. — Я знаю, что об этом ещё рано говорить, но… — Рано, Чонгук, — отрезал Мин, чуть отведя глаза и заметно помрачнев. — Хорошо, извини, — брюнет поджал губу и затих. Он всегда поджимал губы, когда таил обиду. — Эй, не дуйся, — Юнги попытался выйти из положения, притянув младшего к себе и приобняв. — Это было грубо, прости. Но давай пока не будем затрагивать эту тему? Закончи школу, тогда и поговорим. — Хорошо, хён, — всё ещё с лёгким отголоском обиды пробурчал Чонгук уже в минов осенний шарф, обнимая старшего за шею. Юнги чмокнул младшего в нос и оставил мягкий поцелуй в губы на прощанье, когда тот отправился на остановку, а сам, вернувшись домой, решил немного расслабиться, лёжа напротив телевизора и поедая кукурузные палочки с собственной груди, потому что слишком лень двигаться. В дверь раздался кроткий звонок, а Юнги нахмурился, потому что Юнджи должна вернуться только через час. Да и ключи у неё свои. Сероволосый поднялся на ноги и отряхнул футболку от крошек, подполз к двери и посмотрел в глазок. В нём был виден лишь пустой подъезд. Нахмурившись пуще прежнего, Юнги открыл дверь и обнаружил под ней какой-то блокнот. Он напрягся, присел на корточки и осторожно поднял вещь, с подозрением оглядывая со всех сторон. Ничего необычного, самый простой блокнот с обложкой нейтрального цвета, предназначенный для… У Юнги внутри всё оглушительно взрывается, когда он понимает, почему этот блокнот так ему знаком. У Юнги, как это иногда бывает, время вдруг остановилось, замерло. И звон смолк, и движение прервалось, и длилось это много, много долгих мгновений. У Юнги кровь в венах бурлит, а в ушах встаёт звон, когда он босиком выскакивает на лестничную клетку. У Юнги болезненные импульсы и кульбиты где-то в сердце, когда он бежит босым по ступенькам вниз, пытаясь высмотреть спускающегося Чимина. У Юнги рушится всё внутри, когда он выбегает с первого этажа на улицу, где по небу пронёсся раскат грома и в одну секунду столбом пошёл ливень. У Юнги всё поплыло перед глазами, когда смутный силуэт вдалеке улицы растворился, а какая-то девчонка подставила ему под голову зонтик, пропищав: «вы чего босиком-то, простудитесь ведь». Юнги вернулся в квартиру весь промокший и с пустой головой. Он даже не закрыл дверь квартиры, а валяющийся на полу блокнот смотрел на него будто с жалостью. Слёзы наполнили его глаза, и он старался не моргать, потому что они бы покатились по щекам. Именно сейчас слёзы были для него своего рода слабостью, и он мог сказать, что последнее, что он хотел чувствовать, была слабость. Поэтому Юнги улыбнулся, подняв с пола блокнот и прижав кусок бумаги к груди.

***

Xxxtentacion — HOPE

Нежный ветер приятно обдувал лицо и шею. Игриво трепал серые волосы и заползал под толстовку, пуская мурашки по спине. Юнги сидел на берегу, наслаждаясь приятной свежей погодой, которая наконец-то решила порадовать жителей Сеула своим внезапным появлением в середине дождливой осени. На пляже под вечер почти не было народу, потому что в холодные осенние вечера люди стремятся оказаться поближе к теплу. Но Юнги не было холодно, он укутался в тёплую толстовку и прижал к себе блокнот, глядя на закатывающееся за горизонт ярко-оранжевое солнце. Закат окрашивался лиловыми цветами, как и всё внутри Юнги. Он не открывал блокнот со вчерашнего дня и пролистал только сейчас, сидя на берегу и наслаждаясь мягкой атмосферой вокруг. Незамысловатые рисунки человеческих фигур в движении, цветов и таких простых вещей, как настольная лампа или резная вазочка приводили Юнги в восторг. Простые рисунки чёрной гелевой ручкой — это всё, что нужно Юнги сейчас. Здесь, в спокойной, сверкающей атмосфере, ровное, уверенное дыхание наполняло лёгкие Юнги. Он не мог вспомнить последний раз, когда это делал. Дышал полной грудью. Он снова пролистывает блокнот, попутно надевая на голову капюшон. В рисунках Чимина больше жизни, чем в нём самом. И Юнги спустя такое количество времени наконец понял, что с Паком не так. Все его чувства, эмоции и он сам — здесь. Вот тут. В этих рисунках, в этих линиях и штрихах. Юнги ещё раз прокручивает в голове слова, выведенные на последней странице аккуратным округлым почерком. «Наслаждайся моментом, но когда всё закончится, не оглядывайся назад. Вперёд и вверх — в завтра.» Мин снова прижимает блокнот к груди и мягко улыбается, глядя на сиреневый закат. Он чувствует спокойствие. Да, Пак не с ним. Но он дал немой ответ. Да, они вряд ли увидятся когда-нибудь снова. Но Чимин всегда будет рядом. Отпустив мягкую тоску, Юнги решил поторопиться, потому что неподалёку в кафе его уже заждался Чонгук.