Под клиньевой юбкой

— Какая прелесть, — вонзается острыми стеклянными стрелами в спину Юнги, когда такси скрывается за ближайшим углом. — Словно кадры из самой убогой в мире гейской дорамы. Юнги оборачивается через плечо и видит Чимина; тот опирается спиной о кирпичную сырую стену клуба, затягиваясь сигаретой и внимательно наблюдая за ним. Точнее за тем, что было. Над его капюшоном серой пеленой клубится табачный дым. Единственное, о чём думает Юнги: не испачкает ли Пак свою белоснежную толстовку, прижимаясь к сырой стене? — С виду и не скажешь, что ты заядлый любитель гейских дорам, — хмыкает Юнги, не решаясь подходить ближе. Опускает немного продрогшие от сырого холода руки в карманы куртки, футболка под которой уже стала влажной в районе лопаток. В клубе слишком душно, но Мин не снимает куртку, потому что чувствует себя в ней более комфортно, более защищённым, хоть и потеет, как не в себе. — Смотрю их в свободное от самобичевания и мастурбации время, — пожимает плечами парень, обхватывая пухлыми губами коричневый фильтр сигареты и плавно втягиваясь, глядит старшему прямо в глаза. Юнги смотрит в ответ и не может понять, насколько эти красивые серые глаза пьяны по десятибалльной шкале. И пьяны ли вообще? Чимин пил наравне с ним и Сокджином, поэтому чёрт знает, накидался ли он. У Мина отчётливо в голове отложилось, что Пак не любит алкоголь и пьёт крайне редко. Если он продолжит в том же духе, то всё может не очень приятно кончиться. Кто-то спросит: а какое тебе, Мин Юнги, вообще дело до этого? Напьётся да напьётся. А Юнги ответит, какое. Джин в девяносто пяти процентах случаев уходит из клуба не один, а с «одноночными» парнем или девушкой. Он, в отличие от Мина, ещё не бросил такой образ жизни, да и знает его Юнги, как свои пять пальцев. Из всего этого следует, что если Пак накидается, то Мину придётся тащить это тело домой по наставлению Джина. А там чёрт знает, что может произойти. Юнги сейчас ни к чему не готов, а к пьяному сексу с Чимином уж подавно. — Будет весьма плачевно, если ты переспишь с ним раньше, чем со мной, — будто читая чёртовы мысли, щурит Пак с ироничным сожалением глаза, выдыхая ровные струи дыма через нос. — Какое идиотское соревнование ты из этого устроил, — отвечает Юнги с апатичным безразличием, прислоняясь к стене рядом с Чимином и доставая из кармана пачку сигарет. — Тебе самому не надоело это? — Надоело что? — спрашивает Чимин и смотрит куда-то прямо, сквозь всё, что перед ним. Его взгляду будто нет конца. — Играть со мной, — коротко кидает старший, чиркая зажигалкой и подкуривая сигарету. Затягивается сразу глубоко и много, так, чтобы никотиновые пары заполнили всё внутри, потому что на эту роль напрашивается чёртов Пак Чимин. — Что это за игра такая, где я не могу перезагрузиться и попробовать другие варианты? — нахмурился светловолосый, глядя на Юнги, но не повернув голову. — Ты можешь, — тихо говорит Юнги, чувствуя, как волнение проходит по внутренностям, сумбурно и как-то разорвано; он привык к чиминову превосходству, смирился с ним. При этом Мин совсем не понимает его. Он, наверное, никогда не сможет понять его. — Никто не играет с тобой, «хён», — усмехается Пак, акцентируя внимание на последнем слове и откидывая почти докуренную сигарету двумя пальцами. — Это ты притащил Чонгука и сам себе это всё выдумал. — Но ты… Чимин просто разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова и не дав вставить Мину хотя бы звук. Юнги ещё некоторое время стоит на прохладном влажном воздухе, докуривая сигарету и пытаясь переварить слова Пака. А потом решает — к чёрту. К чёрту Чимина. К чёрту эти игры, к чёрту полемику и к чёрту мысли. Он просто ещё выпьет, хоть и вечеринка уже началась пару-тройку рюмок назад. Не то чтобы Юнги хотел напиться для чего-либо, нет. Но, с другой стороны, трезвому Юнги совестно сказать что-то в лицо, совестно ударить ни в чём не повинного человека или просто помочиться на глазах у зевак. Пьяному же Юнги ничего из этого не совестно, и потому, если он хочет сделать поступок, который совесть воспрещает ему, он одурманивается. Когда его эмоции и чувства все перекошены, словно в кривом зеркале, изображение становится ясным только тогда, когда он смотрит на него сквозь дно бутылки. В клубе становилось всё жарче. Из-за барной стойки и столиков, что на другом конце помещения, посетители переползали своей потной пьяной массой на танцпол. Юнги вернулся на своё место, чуть потрепав куртку, потому что слишком жарко. Джина всё ещё не было, а Чимин продолжал болтать с барменом. Юнги не хочет вмешиваться, потому что ему до этого нет (или не должно быть?) какого-либо дела. Он напрягает скулы и высматривает в танцующей толпе широкие сокджиновы плечи, облачённые в кашемировый серый свитер. Юнги щурит глаза, в мельтешении разных цветов, бликов и переливов находит друга за одним из столиков на другой стороне заведения. Какой-то незнакомый Юнги парень говорит что-то на ухо Киму. Сам Джин тем временем потягивает из трубочки синий коктейль, купленный, по всей видимости, незнакомцем, и качает головой так, будто они обсуждают какую-то научную теорию. Выглядят они давно знакомыми. — Блядская задница, — шепчет Юнги себе под нос и вздыхает, глядя на пустые рюмки и заказанную бутылку крепкого соджу. Ещё раз с глубочайшей досадой вздохнув, он заказывает нарезку из лимонов, посыпанных сахаром, и уже было наполняет рюмку, когда чувствует перед собой движение и поднимает глаза. Девушка с ярко-красными волосами и татуированными руками присела на место Джина, даже не спросив, занято ли тут. — Привет, — чуть наклонившись, произнесла незнакомка. — Отдыхаешь? Юнги, приподняв в удивлении брови, окинул красивое подтянутое тело девушки, облачённое в супер-короткие джинсовые шорты с завышенной талией и чёрный гипюровый топ. Таких девушек называют «вышак» или «чистое порно», но для Юнги это обычная клубная нимфа. Такие часто тусуются в скейт-парке. — Отдыхаю, — хмыкает Мин, наполняя вторую рюмку, из которой прежде пил Джин. Своеобразная смена власти. — И почему такой милый парень сидит в одиночестве? — стреляет она своими большими карими глазами, пододвигая наполненную Мином рюмку к себе. — Слишком заурядные подкаты, очаровашка, — кинул Юнги, следом запрокинув рюмку и опустошив её одним большим глотком. Брюнет тут же зажмурился из-за более высокого градуса и прижал рукав куртки к носу, занюхивая. Незнакомка усмехнулась краем выкрашенных в бежевую помаду губ и стянула с прозрачного блюдца дольку лимона, поднеся её к сморщенным от горечи миновым губам. Юнги с подозрением глянул на красноволосую, пытаясь оценить ситуацию, но случайно наткнулся взглядом на глаза Чимина и осторожно принял добрый жест, стараясь не задевать длинные тёмно-синие ногти губами. Девушка, облизнув от лимонного сока указательный палец, опустошила свою рюмку, но Мина совсем не тянуло на подобного рода подвиги, поэтому он просто подождал, пока она очухается от столь крепкого напитка и снова начнёт одаривать его своим липким вниманием. — Танцуешь? — спросила незнакомка, склонившись к нему чуть ближе, чем должна была, да так, что Юнги ощутил тёплый запах только что выпитого алкоголя из её рта. — Танцую, — хмыкнул он, снова невольно глядя на Чимина, внимание которого целиком и полностью было приковано к ебаному бармену. Что-то внутри Мина дёрнулось, и он, приподнявшись и потянув девушку за руку, отправился на танцпол, пытаясь заглушить свои внутренние позывы громкой музыкой и сексуальной клубной нимфой. Юнги всегда казалось, что опьянение чем-то схоже с одержимостью. Ты будто впускаешь в себя постороннюю личность, и случается что-то похожее на когнитивный диссонанс. Потому что тебе плевать, но личности внутри тебя — нет. Потому что ты напряжён, но личность внутри тебя полностью расслаблена. Юнги решает поддаться алкогольному дурману и красивой девушке, танцующей рядом с ним. Он двигается под какую-то заурядную музыку, а незнакомка жмётся к его груди своей спиной, а задницей — к паху. Так проходит пять, потом десять минут, снова и снова, всё превращается в калейдоскоп из разных цветов, звуков, запахов и потных тел, плотно прижатых друг к другу. Одновременно с этим всё смешивается в одну сплошную кашу, пока не начинает где-то внутри гудеть. Оттенок дурмана, окутывавший Юнги, делал ещё более заурядным всё происходящее. Мин проходил через это бесчисленное количество раз, всё и всегда было по одному сценарию: красивая девушка, ещё пара рюмок и такси, где ты боишься, что в приступе «страсти» она (или он) откусит тебе язык, потом квартира, кровать, сумбурный потный секс и неубедительная имитация оргазма, а потом неловкие соприкосновения грязными телами, неспокойный сон, на утро — запах перегара и пристыженно опущенные глаза с неловким прощанием. Так было каждый раз, пока к нему не переехала Юнджи. Но переезд сестры даже не причина, Юнги самому это надоело. Лучше никак, чем так. А рука на утро не шебуршит вещами, чтобы поскорее свалить. Парень чувствует испарину на лбу, а незнакомка трётся о него задницей так, будто у неё там что-то чешется или она хочет протереть на его джинсах дыру. Он бесшумно смеётся, хотя в такой какофонии звуков вряд ли это было бы слышно. Мин понимает, что ему надоело вращаться в этом колесе, потому что удовольствия ноль. Он смотрит за барную стойку, чтобы проверить, не вернулся ли его друг, но натыкается на то, чего видеть уж совсем никак не хотел. Черноволосый татуированный бармен чуть перегибается через стойку, вылизывая губы Чимина. У Мина внутри что-то нещадно начинает свербить, будто червяк сжирает яблоко изнутри. Он весь напрягается, когда разглядывает, как Пак сжимает бабочку на шее бармена, потянув на себя. Значило ли это, что инициатор всему Пак? Юнги не знает. Он ничего, блять, не знает, он просто поддаётся этому чувству внутри, которое благодаря алкоголю выросло в геометрической прогрессии. Юнги буквально отдирает от себя красноволосую особу, прилипшую к нему чёрной склизкой пиявкой. — Твой рот слишком грязный для моего члена, — шипит Юнги, когда незнакомка возмущённо хмурится от толчка в свою сторону, а после сказанного глаза девушки расширяются так, будто Мин придушил на её глазах котёнка. В энтузиазме самого беспорядочного опьянения Мин вдруг заметил своё положение. Он заметил, что является идиотом, обманывающим самого себя своими действиями. Он не ревнует, нет, это, скорее, негодование, приправленное щепоткой разочарования и… Зависти? Он видит другую сторону Пака, потому что младший вот так просто целует кого-то, наверняка даже не зная имени своего «ротового партнёра». Юнги это злит больше всего, поэтому он, расталкивая толпу, проползает и двигается к барной стойке нелепым героем-любовником. Юнги ревновал всех своих бывших. Абсолютно каждого. Он находил, к кому, находил повод и открыто говорил о том, что ему не нравится. Но вывод один: ревность никогда не приносила ему ничего хорошего. А возникнувшая ситуация была ещё более абсурдной, чем все предыдущие разы, потому что объектом ревности был Чимин. Пак Чимин, который не приносит ему ничего, кроме унижения и подбитого чувства собственного достоинства. Пак Чимин, который ему по сути никто. Не друг, не товарищ, не кто-то. Но внутри продолжает нарастать этот неприятный колючий клубок нервов, который грозит раскрошить миновы рёбра. И насколько глупой может быть минова ревность, и как мало надо, чтобы её вызвать. — Тебя, блять, клиенты ждут, — не своим голосом шипит Юнги, хватая распалённого поцелуем бармена за воротник белой рубашки и оттягивая от Пака. — Ты посетителей должен обслуживать, а не высасывать из них алкогольные пары, ублюдок. Парень заметно испугался, глядя на разозлённого Юнги широко распахнутыми глазами. Он будто готовился словить от Мина удар в челюсть и почти зажмурился, но Юнги вовремя тормознул и приглушил эмоции, потому что из клуба вылетит в ту же минуту, стоит персоналу шепнуть охране о неадекватном посетителе. Он рывком швырнул воротник чужой рубашки и едва сдержался, чтобы в приступе злости не начать рычать. Бармен растворяется по щелчку пальцев, убегая в другой конец барной стойки и принимая заказы. Юнги усмехается. Он не растерял запал и всё ещё может выглядеть угрожающе. Ещё через пару секунд он вспоминает о Паке и смотрит на младшего, не сдерживая лёгкий свист. Потому что глаза светловолосого в кучку и настолько пьяны, что вообще странно, как он ещё сидит. Чимин, находясь где-то в своей прострации, смачно вытирает губы ладонью, попав по ним лишь со второй попытки, и пытается подставить руку под голову, но его локоть два или три раза съезжает с края барной стойки. Последующие попытки так же не увенчались успехом. Юнги в одно мгновенье рассматривает румяные щёки и просто диву даётся. Он не думал, что когда-либо сможет созерцать подобное, потому что красные чиминовы щёки приравниваются к северному сиянию или звездопаду. А на деле значит лишь то, что Пак такой же человек, из плоти и крови. С такой же физиологией, как и все обычные люди. — Ты почему такой вмазанный? — всё ещё обескураженно спрашивает Юнги, сжимая чиминово плечо, чтобы привлечь к себе внимание. Пак поднимает глаза, и Мин чуть наклоняется, чтобы посмотреть в них и ещё раз оценить критичность ситуации. — Блять, да ты в хлам. В ответ доносится только нечленораздельное мычание и смачный «ик», от которого у парня аж капюшон толстовки с головы спадает. Юнги едва держится, чтобы не усмехнуться оттого, как нелепо Пак пытается закатить глаза. Но потом до Мина доходит осознание своего положения и смеяться уже совсем не хочется. В то время, пока шестерёнки в его немного пьяной голове набирают скорость, Чимин складывает локти на барной стойке и впечатывается в них лбом. — Эй, ты только не спи, слышишь? — Юнги теребит его плечо. — Иначе заблюёшь тут всё. Чимин даже не пытается реагировать, и старшему ничего не остаётся, кроме как быстро оплатить счёт и попытаться дозвониться до Сокджина. За столиками, в отличие от барной стойки, музыка грохочет намного сильнее, поэтому надежды дозвониться до друга столько же, сколько здравого смысла во всей этой ситуации. Юнги, решая набрать Джину сообщение, продолжает тормошить плечо Пака, чтобы тот окончательно не ушёл в астрал. Когда Юнги ловит настороженные взгляды охранников, то понимает, что лучше свалить сейчас, чем быть выкинутым за шкирку на пару с Чимином. Мысль о том, что этого школьника можно было просто бросить или сделать вид, что не знаком с ним, сама собой отметается. И Юнги не знает, почему, но он и под дулом пистолета не смог бы оставить это обездвиженное проспиртованное тело на растерзание всяким педиковатым барменам и всем, кому не лень. Что-то внутри не позволило бы, и Мин просто мирится с этим, потому что ломать себя и бороться с собой не хочется вот совсем. — Ты когда, мать твою, успел так накидаться? — кряхтит Юнги, перекидывая чиминову руку через свои плечи и пытаясь приподнять с барного стула. Мышечная масса у Пака развита не хуже, чем у Чонгука, поэтому задачка для худощавого щуплого Юнги оказывается не из лёгких. — Ох, блять, ты чем нафаршированный, что такой тяжёлый…

Daughter — Home (Tapeboy Remix)

Мину почти удаётся поднять младшего, когда Чимин выпрямляется и окольцовывает его голову руками, утыкаясь лицом в сгиб шеи. Это всё, конечно, мило и всё такое прочее, но у Юнги, кажется, начинает покалывать поясница и сыпется песок из слаборазвитых суставов, потому что парень буквально виснет на нём всем своим весом и держится за его голову, как за чёртов автобусный поручень. В смутных скользких звуках Юнги разбирает, как Чимин мямлит в его шею: — Отвез-зи м-м… Ик… М-меня домой. — Адрес скажешь? — У… Угу… Юнги ничего не остаётся, как повести светловолосого на воздух, где, к слову, лучше совсем не становится. Приходить в себя Чимин, кажется, не спешит. Случилось то, чего Мин так остерегался и боялся. Он довёл полудремлющего Пака до ближайшего такси, где водитель качнул положительно головой на вопрос «свободен?». Он усадил икающее тело на заднее сидение, всё ещё не соображая, что происходит. Он заставил Пака выдавить из себя адрес и согласился на довольно круглую сумму, поскольку ехать действительно не близко. Он зачем-то делает это только для того, чтобы с Пак Чимином всё было хорошо. Он понимает это, осознаёт свои действия, сидя в такси рядом с Паком, который разлепил глаза и, видимо, не совсем понимал, что происходит и где он вообще. Если бы не Юнги, сидел бы он сейчас в машине какого-нибудь извращенца и так же вертел своей башкой. — А гд-де Джин-хён? — хмуря брови, Чимин икнул после заданного вопроса и раскосыми от опьянения глазами уставился на Юнги, который отодвинулся от него на максимальное расстояние. Если бы Мин мог, он бы и голову в окно высунул, только бы не видеть и не слышать этого школьника, который приносит ему одни сплошные проблемы. — В пизде, — кидает Юнги, отворачиваясь и чуть опуская на окне стекло. На улице шёл лёгкий дождь, сила и интенсивность которого нарастали с каждой секундой. О стекло разбивались прозрачные капли, искажая содержание неоновых вывесок. Юнги почувствовал, как Пак пытается пододвинуться ближе. — Не приближайся, — чуть тише говорит он, так, чтобы услышал Пак, но не услышал таксист. — Да ладно тебе, — чуть пониженным голосом отвечает Чимин и касается ладонью там, где колени соприкасаются друг с другом. — Ты ведь хочешь… — Убери, блять, руки, — шипит Юнги, резко сдвигая колени так, чтобы доставить чиминовой руке максимум боли. — Какая же ты упрямая, нуна, — хмыкает Чимин, отодвигаясь, но весь его образ портит ещё один неконтролируемый «ик», следующий сразу за последним словом. Юнги лишь с досадой головой качает и снова в окно смотрит, наблюдая за расплывчатым изображением магазинов и кафе. Он не может начать задавать Паку вопросы, потому что даже ещё не спавший до конца оттенок дурмана делал младшего каким-то недосягаемым человеком, которого даже в минуты полного опьянения ни разу не выдали ни глаза, ни язык, несмотря на всю тонкость ситуации. Он действительно такой, как и всегда, а последствия алкоголя — это не кривые пьяные признания или полные взаимности глаза, а лизания с барменом и невнятная речь. Это расстраивало Юнги больше всего, потому что, кажется, он не дождётся даже элементарной благодарности в свою сторону. А когда игра подходит к концу, шахматная доска закрывается, а пешка и король возвращаются на свои места. Кажется, Пак снова отрубился, запрокинув голову назад; Юнги устало потёр глаза и поинтересовался у хмурого таксиста, долго ли ещё ехать. Как раз в это время машина свернула на улицу с одинаковыми одноэтажными домиками, замедляя скорость. Когда таксист начал припарковываться, Юнги попытался растолкать младшего, чтобы тот отправился на выход, а сам он — домой, в свою тёплую, пахнущую средством для стирки постель. Но когда Чимин очнулся, словно от кошмара, и начал продолжительно шарить по двери в поисках ручки, Юнги едва удержался от вымученного стона и страдальчески вздохнул, понимая, что этот придурок даже из машины не выползет, не то что доберётся до собственного крыльца. Расчехлив кошелёк и заплатив таксисту, Юнги вылез из машины, хлопая дверкой и двигаясь максимально раздражённо, потому что это единственное, чем он мог выплеснуть своё негодование и недовольство. Он помог парню выбраться из машины, придерживая качающееся тело за локоть. Пак хотя бы на ногах мог стоять, и это хоть немного, но радовало. Пока Чимин возился, Юнги оглядел дом, где ни в одном окне не горел свет. Он что, живёт один? — Я могу сам, отцепись, — шикнул Чимин так же раздражённо, едва ли не срывая миновы тормоза. Неблагодарный кретин. Несмотря на чиминово решительное «я сам», он всё равно споткнулся об две ступеньки крыльца. А их, вообще-то, всего две. Мин сжал челюсть и снова принялся придерживать парня, пока тот рылся в карманах толстовки в поисках ключей. — Где твои родители? — само собой вырвалось из рта Юнги, когда Пак толкнул дверь и повалился вперёд. — В пизде, — кинул парень себе под нос, отшвыривая ключи на ближайшую тумбочку и пытаясь отыскать выключатель, потому что в прихожей, как и во всём доме, царил мрак. Как только загорелся свет, Юнги прищурился от резкости и взглянул на вешалку, где всё же висело женское потёртое пальто бежевого цвета, а на полке для обуви стояла женская обувь. Мин сделал вывод, что, скорее всего, чиминова мать работает в ночные смены. Мужской обуви, помимо чиминовых кед, которые Юнги не раз видел на Паке, он взглядом больше не нашёл. Внимание отвлёк сам виновник торжества, из последних сил пытаясь подцепить носком кроссовка пятку другого и, конечно же, промазывая и качаясь из стороны в сторону. — Ты как говно в проруби, держись хотя бы за стену, — произнёс Юнги, наблюдая за этой весьма жалкой картиной. — Оставь свои ущербные советы при себе, — огрызнулся Пак, пытаясь надменно прищуриться, но выходило у него это из рук вон плохо. — Иди ляг, придурок, — покачал Юнги головой, отмечая про себя, что некогда безразличный ко всему Пак выглядит, как чёртов ребёнок, которому не купили игрушку. — Ты всё ещё бухой в стельку. — Кто, я? — оскорбился Пак. — Заверяю тебя, мой милый «хён», я в полном порядке. Он выпрямился, скинул второй кроссовок и побрёл к бледно-синей двери, всё же упрямо последовав совету и держась за стены, словно боялся, что стоит их отпустить — и они куда-нибудь денутся. Дверь, судя по всему, его комнаты ловко увернулась от него. — Какая хитрость! — вскрикнул драматично Чимин, натыкаясь на стену. — Спасением мне станет моё леденящее душу безразличие и беспросветная злобность. Пак ещё несколько раз наткнулся на стену — в разных местах, а потом наконец обнаружил ручку и ввалился в открытую дверь. Юнги, стоя со сложенными на груди руками и наблюдая за фарсом, не спешил идти следом, но ему было слышно, как Чимин там падает на пол, ругаясь, что кровать «какого-то непонятного хуя» отпрыгнула в сторону так же, как дверь. Невольно припечатав ладонь ко лбу, Юнги всё же выдал стон мученика и быстро скинул свои кроссовки, проследовав по маленькому узкому коридорчику к двери комнаты. Обычно выключатели расположены рядом, поэтому он тут же пошарил у дверного проёма, не ошибившись и наткнувшись на заветные кнопочки. Комнату озарил яркий свет длинной люминесцентной лампы. Мин осмотрелся и от восхищения невольно замер, оглядывая комнату, уже точно и без сомнений принадлежащую Чимину. Помещение сравнительно небольшое, с одним окном, выходящим на улицу, подсвеченную жёлтыми фонарями. Стены бежевого цвета, но в глаза бросаются брызги красок вдоль них, не определить точно, намеренные они или случайные, но выглядело всё это действительно завораживающе. Большой деревянный мольберт в углу комнаты, а рядом натянутые на деревянные рамы белые холсты. Стол завален всякими коробочками и тюбиками с красками, кисточками, замоченными в больших деревянных стаканах, а полка под отказ забита книгами разных цветов и размеров. Ни одной валяющейся без дела вещи или тех же носков у кровати Юнги не успел разглядеть, наверное потому, что их не было. А пахло будто сушёными осенними листьями и розмарином. Юнги с полной уверенностью мог сказать, что никогда не видел таких простых и одновременно красивых и уютных комнат. У него, конечно, и мысли никогда не возникало о том, где и как живёт Пак, но даже если бы он думал об этом, то на все сто процентов уверен, что его фантазии и рядом не стояли бы с тем, что он увидел. Единственное, что реально портило представшую перед ним картину — это Пак, растянувшийся на полу гордой птицей. — Хватит дурака валять, поднимайся, — прокряхтел Мин, присев на корточки и потянув за чиминово плечо. — Только не говори мне, что ты опять отрубился. — Не, — промычал Пак куда-то в пол, зашевелив руками и пошарив по полу так, будто на несколько мгновений потерял его. — Не думал, что алкоголь разбудит твоего внутреннего ребёнка, — заверил Юнги, помогая младшему подняться и добраться до кровати. — Поэтому я не люблю алкоголь, вечно он кого-то будит, — протараторил Чимин, плюхаясь на кровать спиной и ёрзая, попутно расстёгивая на джинсах ширинку. — Я должен поблагодарить или типа того? — Типа того, — буркнул Юнги, Чимин неуклюже начал стягивать с себя штаны, а его лицо говорило о том, что он честно прикладывает максимум усилий. Не прошло и нескольких секунд, как мягкое тёмно-синее покрывало под ним свернулось в рулет, а сам Пак запутался в своей одежде и, кажется, руках. — У меня тут, эм-м… Проблема. Можешь помочь? — Ты, блять, издеваешься? — Может быть. — Как и всегда, — едва слышно произнёс Мин себе под нос так, чтобы Пак не услышал, и, кажется, он действительно не услышал. Юнги, смущённо отводя взгляд, потому что он, блять, не контролирует это, стянул с Чимина джинсы, небрежно вешая их на какой-то стул рядом. А когда дело дошло до белой толстовки, Мин понял, что пропал. Чимин послушно приподнял руки, а старший, начав стягивать её с загорелого подтянутого тела, зацепился взглядом за проколотые тёмно-розовые соски и едва не поперхнулся воздухом. Он задержал взгляд на считанные секунды, невольно сглотнув вязкую слюну, но этот жест слабости не ускользнул от затуманенных алкоголем серых глаз Пака. — Можешь потрогать, — хрипло произнёс Чимин, коснувшись ладонью своего торса и мягко огладив его. — Спасибо, воздержусь, — стыдливо пряча глаза, Юнги отправил чиминову толстовку к джинсам и почувствовал, как впервые за вечер его щёки наполняются жаром. Он уже выпрямился и поправил свою куртку, чтобы отправиться на выход, как почувствовал холодные пальцы на своей руке. Это Чимин удержал её, чуть притормозив, и неловко пробормотал, отведя глаза: — Останься. У Юнги ком подкатил к горлу, он весь внутри и снаружи замер, а по коже табуном ринулись мурашки. Он бы мог подумать, что Чимин просто здорово выпил и, как всякий пьяный, воображал, что можно говорить и делать ерунду, лишь бы говорить и делать с чувством. Но нет, Юнги так не подумал, потому что ещё ни разу не видел Чимина таким. Даже тогда. — З-зачем? — заикнулся старший, взглянув на лицо Пака. — Вдруг придёт Бугимен и заберёт меня, — насупился светловолосый, отпустив чужую руку и переворачиваясь на бок, устраивая подушку под головой максимально удобно. — Ты всё ещё веришь в Бугимена? Должен был перестать лет так десять назад, — с подозрением прищурился Мин, решая принять этот ход и проверить, насколько эта игра заурядна и что такого дальше предпримет Пак, чтобы затащить его в эту кровать и окончательно вытрахать последние мозги. Юнги обессиленно плюхнулся задницей на пол рядом с кроватью. Он точно не был готов к таким не только физическим, но и эмоциональным нагрузкам. — Бугимен так же реален, как мы с тобой, — заверил блондин, прижимаясь щекой к подушке и начиная моргать всё медленнее. — Ты же говорил, что не веришь в супергероев и всякое такое, — Юнги придвинул к себе колени, чтобы чувствовать себя более-менее защищённо. — Я верю в страхи, — коротко ответил Пак. — А вы, с вашими разноцветными напитками, вашими клубами, ухищрениями и изворотами… — сонно констатировал он, прерываясь только для того, чтобы зевнуть. — Вы все играете в одну и ту же заурядную игру. Сейчас я хочу того, через минуту кого-то другого, потом третьего, скок-скок-скок, — он попытался изобразить скачки́ ладонью, почти засыпая, но продолжая говорить. — Так вот, я не играю во всё это… — А что же ты делаешь? — Позволь себе ошибаться, хён, — невзирая на минов вопрос, продолжил Пак. — Желание делать всё заурядно и как надо приведёт тебя только к разочарованию, если правильные действия не оправдают надежд. Ты слишком сильно стараешься и много думаешь. — Если мы сейчас переспим, ты обещаешь, что оставишь меня в покое? — прижимая колени ещё плотнее к себе, выдал Юнги и прикусил кончик языка, заворожённо глядя на чиминово расслабленное лицо. Он впитывал в себя каждое его слово и просто горел изнутри. Он так испугался этих эмоций, что драли его грудную клетку прямо в это мгновенье. А ещё на периферии маячила та самая позорная неловкость, которую всегда испытываешь, когда разговариваешь с человеком, который умнее тебя, зная при этом, что и он это прекрасно понимает. — А ты сам-то уверен, что сможешь остаться в покое, хён? — сонно усмехнулся Чимин. — Это только в твоей голове. — Ответь на вопрос, — дрожащим голосом потребовал Юнги и замер, когда Пак распахнул глаза, заглянув прямо в лицо и произнеся одно единственное слово: — Обещаю. И тут что-то внутри Мина щёлкнуло, будто надломилось, треснуло от напряжения. Или это разбились его надежды, или кто-то спустил курок у него в груди. Юнги, разорвано хватая губами кислород, едва удержался от какого-то всхлипывающего вздоха и поднялся на ватных ногах, отправившись к выключателю. Свет в комнате после короткого щелчка потух и старший поморгал, чтобы зрение адаптировалось к темноте. Оранжевый свет фонарей, льющийся через незашторенное окно, слегка подсвечивал комнату, давая размытые очертания. В воздухе повисла громоздкая тишина, разбавленная барабанящим по окну дождём и напряжённым дыханием брюнета. Тишина, которая никак не умещалась в миновой голове. В нём самом не умещалось чёртово сознание, были только эмоции и подкошенный рассудок. Подрагивая, Юнги замер в шаге от кровати, а когда Чимин попытался приподняться, полушёпотом произнёс: — Лежи.

Laurel — Blue Blood

Глаза Чимина во мраке блеснули заядлым интересом, и он послушно опустил спину на кровать, не отрывая взгляда от залитого краской лица Юнги. Старший трясущимися пальцами расстегнул бляшку ремня, затем ширинку, направляя последние крупицы сосредоточенности именно на это действие. Когда джинсы на бёдрах были ослаблены и начали сползать, Юнги стянул с себя куртку, отправляя к чиминовым вещам, и быстро скинул футболку. Кожу обдало холодом, а внутренности ещё большим жаром, потому что изучающий чиминов взгляд бродил от одного участка кожи к другому. Юнги проиграл. Он, прикрывая глаза, сглотнул болючий комок и спустил по ногам джинсы, перешагивая их и представая перед Чимином почти обнажённым. Нет, не физически, больше морально. Он, всё ещё подрагивая от резких приступов здравомыслия, приблизился к кровати и, всё ещё будучи с закрытыми глазами, стянул с себя чёрные боксеры, оказываясь в своём первозданном виде. Обнажённое тело никогда не казалось ему чем-то настолько личным, чем-то сокровенным, чем-то, что нужно скрывать под слоями одежды, прятать от всех. Юнги любит своё тело, все его недостатки, он гордится своими женственными изгибами и легко мог бы продефилировать голышом вдоль улицы. Но всё равно предательски замирает, когда полностью обнажён перед ним. Перед Чимином. Юнги проиграл. Тишина в темноте комнаты повисла такая, что старшему показалось, будто кровь, прихлынувшая теперь к голове, пойдёт у него из ушей, если не раздастся хоть звук. Он оценил свои внутренние ощущения ещё раз, отметив, что возбуждение шевельнулось ещё в тот момент, когда он увидел изгибы чиминова торса. Не глядя младшему в глаза, он осторожно перекинул через его бёдра ногу и сел сверху, присаживаясь задницей прямо на чужой пах и ощущая твёрдость. Мышцы Юнги слишком напряжены. Приходится прилагать максимум усилий, чтобы держать себя в руках. Снова та боль где-то внутри. Мин на секунду представляет, как во все стороны от сердца расходятся мелкие трещины по всему телу. Юнги проиграл. Стоит Чимину накрыть его затылок ладонью и надавить так, чтобы миново лицо оказалось рядом с собственным, и Юнги рассыпается на причудливые, острые как бритва осколки. Пак несколько секунд глядит ему в глаза и целует. Целует плотно, так, чтобы даже мысли не возникло отстраниться. Мин обнимает Пака, погружаясь всем сознанием в поцелуй. Он в этом кривом объятии прижимается к нему плотно-плотно, обхватывая шею губами и лёжа на его груди. Старший так же плотно обхватывает коленями чиминовы бёдра, ощущая грудью прохладные шарики пирсинга в его сосках. С каждым движением губ Чимин опустошал его. Он вырезал из него все внутренности и развешивал на себе, словно дорогие аксессуары. Юнги проиграл. Чимин начал шарить холодными руками по его спине, а Юнги не мог перестать прижиматься, потому что в это самое мгновенье между ними возникла нерушимая связь. Мин знал, что больше никогда не сможет испытать подобного, поэтому пытался максимально растянуть это мгновенье, когда тела плотно прижаты друг к другу. Влага в глазах начала скапливаться ещё до того, как Мин выпрямился и, чуть раздвигая колени, обильно смочил свои пальцы. — Ты завораживаешь, — полушёпотом произнёс Пак, срывая минову голову окончательно. Юнги поёрзал задницей на затвердевшем члене Пака, пытаясь дать максимум трения и удовольствия. От ещё большего отделяла только тонкая ткань чиминовых боксеров. Мин запрокинул голову назад, закатывая глаза и томно выдыхая, когда начал погружать в себя фалангу пальца, а Чимин снизу глядел на него так же восхищённо, как в прошлый раз. Он накрыл ладонями миновы рёбра, плавно проведя по бокам и бёдрам, словно кистью по холсту. У старшего вновь перехватило дыхание, и он снова двинулся, чтобы получить трение. Чимин почти застонал и это было концом для Юнги. Самой последней станцией. Всё, дальше уже было некуда. Стена. Мин всхлипнул и скуляще застонал, когда мягкая ладонь Пака накрыла его пульсирующий от возбуждения член, до этого елозивший по чиминову пупку. Одновременно с этим он добавил второй палец и был готов взрываться прямо в эту секунду. Он уже не чувствовал мурашки, потому что они не покидали его тело с того момента, как Пак прикоснулся к нему. Юнги взрывался. Каждую секунду. Сейчас всё время и все эмоции были под ними, где-то везде и повсюду. Чимин после очередного минова хриплого стона больше не желал сдерживаться и, приподнявшись, накрыл бледную тонкую шею Юнги губами, ощущая будто кипяток под ними. Но целовал и перебирал кожу губами так, будто касался шёлка. Юнги ощутил, как напряжённо Пак выдохнул носом в его шею, когда снова начал ёрзать. Мин задрожал. Пак вновь двинул губами, оставляя почти невесомый поцелуй за ухом. Сердце отказывалось пережёвывать кровь, оно в панике затерялось где-то между лёгкими, что пытались раздавить его. Мягкий запах чиминова тела был где-то глубоко. Чимин был глубоко. И повсюду. В молекулах кислорода, что Юнги вдыхал. Внутри него самого он отдавался сладкой вибрацией под кожей. Откуда ты внутри меня, блять? Он бы хотел произнести это вслух, но не мог. Он не хотел рушить то, что происходило сейчас. Юнги плакал. Он сорвался где-то внутри, ему срочно нужна была ещё более сильная физическая боль, нежели боль от медленной растяжки. Он нуждался в сильном болевом шоке, чтобы заглушить всё это внутри себя. Внутри творился какой-то произвол, совершенно неконтролируемый произвол. Из его глаз вдруг начали сочиться горячие слёзы, растекаясь по щекам и скулам, поскольку он запрокидывал голову. Он ещё не был готов принять в себя Чимина, но ждать больше не мог, потому что с минуты на минуту мог захлебнуться уже существующим внутри Чимином. Юнги приподнялся, стягивая резинку чиминовых боксеров, и обильно сплюнул на ладонь. Выцеловывающий его шею Чимин погрузился в короткий ступор. — Подожди, ты ведь ещё не… Ох, блять. Юнги насадил себя на смазанный собственной слюной член, срывая голосовые связки от боли, что молнией пронзила тело. Он не был готов, но он хотел. Получить такую сильную разрядку, чтобы сравнить эмоции внутри себя. Но ничего не получалось, потому что в голове и по всему телу была только боль-боль-боль. Везде боль. Повсюду. Пак Чимин — это боль. Боль в прикосновениях, боль в пояснице, боль в глотке, боль под диафрагмой и в лёгких. Каждый человек на земле знает, что в жизни бывает боль. Для большинства из нас это один сплошной дискомфорт, который можно просто перетерпеть. Но есть те, кто ищет эту боль, используя её как свой инструмент для создания чего-то настолько прекрасного, что граничит с бессмертием. Мин чувствовал себя бессмертным. Юнги начал задыхаться, а слёзы из глаз полились с тройной силой. Чимин, выстанывая его имя, накрыл его дрожащие губы своими, и оба были будто на периферии сознания. Юнги ответил на поцелуй, пытаясь расслабить мышцы, но ничего не получалось, потому что как ни крути — он не был готов к проникновению. И, казалось, просто умрёт, если через секунду снова двинется. Но нет, не умер. Ведь ему было больно. Ему было потрясающе. И пока Чимин целует его, сбито дыша, Юнги чувствует каждый кувырок своего сердца, которое, кажется, не выдержит. Оно просто откажется от такой сильной нагрузки, потому что это всё хуже, чем тысяча километров без передышки. Нельзя ведь так насильничать над организмом и чувствовать кого-то настолько сильно. Чимин надавливает между лопатками, чтобы прижать к себе. И прижимает худощавого хёна к своему телу, а Юнги ощущает, как жар покрывает каждый миллиметр его кожи. Не тот жар, что парит в воздухе. А тот, что внутри. Тот, что разливается тягучей карамелью по венам. Тот, что туманом стоит перед глазами. Тот, что заставляет мышцы тела судорожно сжиматься и разжиматься. И это было блядски правильно. Очередная дрожь прошла по рукам. На секунду Чимин отстранился и посмотрел Юнги прямо в красные от слёз глаза. Потом медленно приблизился, оставляя почти невесомый мазок приоткрытыми губами на пылающей щеке и собирая ртом солёную влагу с неё. Мин понял, что всё слишком затягивается, он больше не выдержит этих глаз и этих губ, поэтому нужно закончить это. И поскорее. Несмотря на адскую боль, которая снова прострелила тело, стоило ему двинуть бёдрами, Мин, рвано дыша, приподнялся, вынимая из себя чиминов член и крупно подрагивая. Зажмурившись, Юнги снова опустился, погружая тёплую твёрдую плоть в себя, до побеления прикусив губу и мыча. Он вцепился в плечи Пака животной хваткой, надеясь, что не оставит ему синяков. Юнги ничего не хотел Чимину от себя оставлять. Он просто отдавал себя. Он никому и никогда не отдавал себя так, как в этот момент. После ещё одного движения внутри всё опять сводит от боли, но сладкой негой и пульсацией отдаёт внизу живота. Жгутом стягивает, когда Чимин стонет и зажмуривается, прижимая лицо ближе к миновой груди. Не было ни терпения, ни рассудка. У них были только они и попытка слиться во что-то единое. Во что-то настоящее. Во что-то близкое и обнажающее их друг перед другом во всех смыслах, хоть и временно. Хоть и один единственный раз. Ничего не было так важно в этот момент, как они сами. Юнги терялся в ощущениях. Ловил ртом чиминовы стоны и сбито дышал. Немел и пытался двинуться, потому что всё это было слишком сильным. Слишком невероятным и слишком нереальным. А потом вдруг глаза в глаза. Он медленно двигался сверху, глуша боль и трогая Чимина. Он трогал его в ответ. Гладил. Впивался короткими ногтями в плечи. Стонал сорванным охрипшим голосом. Он видел ту слабость в чиминовых глазах. Юнги видел то, какой он слабый был в этот момент. Когда он сжимал его бёдра до побеления и вскидывал свои, погружаясь в Юнги, в глазах его расцветало что-то невероятное. Что-то прекрасное. Это было наслаждение. Оно дополняло и перемешивалось со слабостью, словно сливки с кофе. Мин с трудом кончил на живот Пака, выстанывая в его рот, потому что балансировать между болью и наслаждением слишком тяжело для него. Всё это слишком тяжело. Усталость непролитой влагой застилает Мину всё изображение мира перед глазами. Он изо всех сил пытается отогнать очередные непрошеные слёзы. Всё хорошо. Всё понятно и предельно ясно. Всё упорядоченно. Это просто напряжение учебных будней и каждодневных перевоплощений. Это просто вся эта неопределённость, давящая на восприятие реальности. Это просто блядское сердце, которое не обмануть и не заглушить, которое не хочет слушать звуки разума, не поддаётся никаким уговорам сознания, даже самым изощрённым. Это чиминова мокрая шея, в которую он утыкается лицом и плачет. Это несправедливость и обида. Это маленькие иголочки нервов, скалывающие грудь, остро впивающиеся на выдохе в его душу. Это Пак Чимин.

***

В голове стоит шум, а где-то далеко, за пределами сознания раздаётся просто оглушающий звон, от которого брюнет и просыпается. Юнги рывком раскрывает глаза и отрывает голову от подушки весь в холодном поту, будто кошмар, в котором настал самый леденящий душу момент, прервался. Будто всё, что произошло — почудилось. Но боль в заднице такая, будто он всю ночь рисовал анусом, во рту просто Сахара, а лицо будто пчёлами покусанное. Нет, это был не сон. Как жаль. Плевать. Спать. Желательно год. В идеале — два. Юнги расслабился на кровати и снова задремал, а потом еле воскресил себя, когда раздался второй протяжный звонок в дверь, что прошёлся по сознанию очередной ледяной волной. Мин разлепил глаза, потянулся к телефону и нажал на кнопку, жмурясь. Семь утра. В это время раздался очередной звонок, более возмущённый и нетерпеливый. Вереница матов под нос и Юнги сползает с кровати, сбивая плечами все косяки в своей квартире. Всё тело ноет от боли, голова просто пульсирует. Он будто в вакууме. Юнги просыпается только тогда, когда с полузакрытыми глазами прокручивает язычок замка на двери, а на его шею кидается Юнджи со звонким и протяжным «сюрпри-и-из».