Братец

Странное чувство - когда просыпаешься непонятно от чего. Просто вдруг открываешь глаза и смотришь в темноту, а она тает, светлеет, превращается в четкие серые сумерки, стремительно становясь прозрачной для адаптирующегося зрения. Но Сангвиний знает, какой видят темноту обычные люди: как вот этот самый первый, краткий для него миг. Они - люди - так отчаянно хрупки. Он всегда удивлялся, насколько. Даже тогда, когда еще смотрел на них снизу вверх. Как Конрад сейчас. - Конрад? Конрад сидел в арочной нише, формой напоминающей фальшивое окно - метрах в трех от постели - и смотрел на него. Молча. Неотрывно. И, похоже, уже долго. В это самое первое мгновение получилось и вправду похоже на призрак: неподвижная фигурка, смешавшаяся с тенями, единственный тусклый блик на лезвии, белое-белое лицо, черные ямы глаз. А потом стало видно поджатые ноги и острые коленки, обветренные губы, обкусанные ногти, смешно взлохмаченные волосы, обыкновенный, видавший виды нож космического десантника, похожий в руках мальчишки на огромный, несуразный, игрушечный меч. Обычный пятилетний ребенок даже поднять этот нож не смог бы. А ребенок-примарх держал на весу, не замечая тяжести: свесив лезвие вниз, упираясь локтями о колени и утвердив подбородок на рукоять в сцепленных замком пальцах, он держал оружие - и смотрел на спящего брата. Неподвижно. Неотрывно. Не моргая. И во всей сгорбленной позе, в белых пальцах, сцепленных в замок на рукояти ножа, в острой линии мальчишеских плеч таилась взрослая, старческая усталость. - Ты живой? - после долгой заминки как-то непонятно откликнулся Конрад. Это было чем угодно, только не шуткой: в голосе чувствовалось напряжение, замешательство, похожее не то на обиду, не то на страх, что-то еще непонятное - злое, колючее, отторгающее. - Живой, - согласился Сангвиний, приподнимаясь на локте. - Все в порядке, Конрад. - А спишь, как дохлая птица. Знаешь, как птица падает, если ее сбить на лету, и лежит? Вот у тебя крылья были точно так же. Только что. - Что-то случилось? - Нет. Раз ты живой, значит, нет. Потом случится. Сангвиний вздохнул. Расслабленно раскинутое крыло приподнялось, складываясь, освобождая место на постели. Дело было точно не в том, в какой там позе он спал. Хотя, наверное, действительно похоже… на дохлую птицу. Дело было в том, что принесло сюда Конрада посреди ночи. В том, что заставило его сидеть и смотреть, смотреть, смотреть, в тайном, отстраненном отчаянии тщетно отделять реальность сна от иллюзии смерти. В том, что заставило иллюзию и реальность смешаться. - Иди сюда, братец. - Не хочу, - дернул встрепанной головой Конрад. - Тебя скоро убьют, и ты будешь валяться на полу, как дохлая птица. Совсем один. Подумал. Добавил: - Тебя тоже можно взять и убить. Так же легко, как и всех. Как дурацкую птицу. Звучало так, будто Сангвиний был в этом виноват. - Иди сюда, братец, - тихо повторил он. - Меня убить гораздо труднее, чем птицу. Честное слово. - Вранье. Все вокруг вранье. Даже Севатар тоже мне врет. Ты сдаешься. Сразу. Значит, ты сдохнешь. - На самом деле нет. Это же было не по-настоящему. Ты стрелял не по-настоящему, я не по-настоящему сдался. А по-настоящему я не сдаюсь. - Никогда? - Никогда. Конрад спрыгнул на пол без единого звука. Маленький призрак, бесшумный и быстрый даже сейчас, когда не думал о том, чтобы быть бесшумным и быстрым - ничего не весящая тень мальчишки с ножом. - И не врешь? Сангвиний задумался. Честно попытался припомнить. Лгал ли он когда-нибудь? Пусть даже во благо? Приказывал ли лгать другим - это тоже считается? Говорил ли как истину что-то, во что не до конца верил сам? Сказал, наконец: - Нет. Умышленно - нет. А вот отмалчиваться случалось. И Конрад, настороженно и серьезно выжидавший ответа, оставил нож на краю постели, а потом на четвереньках юркнул под все еще приподнятое крыло. Плюхнулся на бок, завозился. - А ботинки снять? - как-то грустно улыбнулся Сангвиний, думая, между тем, совершенно о другом. Сопение. Возня. Ботинки один за одним отправились на пол. И тогда крыло опустилось, пряча мальчишку. В последние месяцы Конрад все чаще спал, как звереныш - вполглаза, урывками по часу-полтора, независимо от времени суток. И делал это, как правило, где попало, там и тогда, когда вздумается: по всяким укромным углам, на мебели, под крышами домов, в оружейных, в шаттлах, в аппаратуре комплекса связи, среди небрежно замаскированного транспорта - за укрытие могло сойти буквально что угодно, лишь бы оно давало возможность спрятаться. Раньше он спал в основном с Севатаром. Да и сейчас, по словам капитана, каждый кошмарный сон надежно, на несколько ближайших суток, загонял Конрада спать к нему в койку. И даже когда не спал, он какое-то время старался держаться поближе - но тщательно делал вид, что это не от страха. Просто так. Захотелось. А Севатару хватало ума помалкивать насчет страхов и прочего: кто бы мог подумать, что у Принца Воронья обнаружится чувство такта? Но оно было - инстинктивное и безошибочное, как у хищника. И от понимания почему-то становилось грустно… а от Конрада под боком - тепло. Оказавшись в таком замечательном укрытии, он свернулся клубочком и притих. Потом вполголоса спросил: - Не спишь? - Не сплю. - И не надо. Не хочу, чтобы ты был как дохлая птица… только тебя все равно убьют. Я видел. А ты, небось, думаешь, что я вру? Вместо ответа Сангвиний подгреб мальчишку вплотную к себе. Тот не возражал - наоборот, доверчиво устроился головой у него на ладони. - Нет. Не думаю. Просто я тоже видел. - Во сне? - Во сне. И это. И хуже, чем это. Но мы ведь не сдаемся, правда? Мы не будем просто сидеть и смотреть, как все сбывается. - А толку? - после долгой заминки донеслось из-под крыла. - То, что ты уже видел, уже случилось. Все, что в будущем, на самом деле уже случилось. Потом оно просто приходит, и все. - Раньше я тоже так думал. А потом… знаешь, есть вещи, с которыми ты будешь бороться все равно. Даже понимая, что все напрасно. Знаешь ведь, верно? Еще заминка. Уверенное, взрослое: - Знаю. Это значит не сдаваться. - Да. Я же говорил, что я не сдаюсь. И я попробовал представить, что жизнь как регицид: есть позиция, есть развитие позиции, есть серии и финальные позиции серий, есть доказательная партия. Азкаэллон же рассказал тебе? - Угу. Доказательная партия - это серия ходов, которая выстроила позицию. А развитие - это то, как все пойдет дальше, до финальной позиции серии. И по тому, как противник ходит, надо догадаться, что за серию он задумал. Куда он клонит, короче. Ну, и спланировать контрсерию. Это же просто. Хотя Азкаэллон все равно выиграл. Оба раза. - А объяснил, почему? - Сказал, что я реагирую на каждый его ход в отдельности. И в отрыве от предыдущих. Не планирую серии, не держу в голове доказательную партию каждой задачи. А если буду, то выиграю. - Ну вот я и попробовал спланировать. Если жизнь - это мой противник, мой сон - это финальная позиция, к которой ведет серия его ходов, мое прошлое и прошлое всех вокруг - доказательная партия… то я беру это все - и планирую контрсерию. Как задачу в регициде решаю. Срываю серию судьбы, ведущую к тому, что я видел, делаю так, чтобы будущее, предсказанное видением, просто не смогло наступить. Чтобы вместо него появилось другое будущее. - Так не бывает. - Бывает, братец. Я попробовал. И у меня, кажется, получается. Сны меняются. Будущее меняется - если действительно не сдаваться. Просто надо понять, на чем именно оно строится и как. И выделить ведущую к нему серию из массы других событий. В точности как в регициде. Понимаешь? На сей раз Конрад молчал так долго, что можно было решить, будто он уснул. Но он не спал. Сангвиний слышал его дыхание и тревожное, двойное сердцебиение, чувствовал тайное напряжение маленького тела, прижавшегося вплотную. - Научи и меня так. И выкинь нахрен эту золотую броню, - сообщил он, наконец. - Тебя же не смогут убить в ней, если ее не будет. Это было чудовищным упрощением. Но оно означало, что Конрад понял. То, чего так и не смог понять в той, прежней своей жизни, он понял только что - и поверил в его возможность. Во всяком случае, не отверг. А еще по некоторым признакам было понятно: несчастному Азкаэллону вскоре предстоит провести за регицидом столько времени, что потом он до конца дней смотреть на него не сможет. Зато у Севатара с Сангвинием очень удачно окажутся развязаны руки. Те проблемы, которых Сангвиний поначалу так опасался - они оказались не внешней угрозой, а внутренней. Легион, потеряв примарха, в прямом смысле разваливался, дробился на отдельные группы по нескольку рот, все глубже и глубже увязал в междоусобицах капитанов. Нострамо не верит словам без кишок на стенах, авторитет без подкрепления силой здесь не держится долго, и Севатар, говоря об этом, все понимая, сам был пленником собственной природы в не меньшей мере, чем все его братья: только прямая угроза дала ему, наконец, утешение и надежду. Севатар предлагал террор. Индивидуальный террор. Проще говоря, смерть всем недовольным среди командного состава. Он был уверен, что можно только так. А с Конрадом все было сложно. Почти полгода Атраментар удавалось скрывать произошедшее с ним. Потом слухи все же просочились. Кто-то поверил, кто-то нет, кто-то поверил и решил, что это не к добру, кто-то просто не желал быть игрушкой сопляка и не понимал, с какой радости от его имени командует именно Севатар, а не кто-то еще. На него уже были покушения. На Конрада. Правда, он не понял, что это всерьез - но потом видел во сне такое... Сангвиний слушал - и с ужасом понимал, что, кажется, тоже видел что-то подобное. Давно. Еще на Баале. Он не поверил и сумел не возненавидеть, и, может быть, именно этим изменил для себя, опрокинул вспять ведущий к кошмару путь; видение перестало повторяться, сменившись другими. Зато оно сбылось для его сыновей. Будто в насмешку. И, помня, какой исход оно готовило для него самого, Ангел молчал о заблудших, молчал в ужасе и отчаянии, с ума сходя от того, что может случиться, если Отец узнает. Эти попытки убить мальчишку-примарха на самом деле были жестами растерянности. Как у Севатара, когда он провоцировал Сангвиния на угрозу. Его сыновья просто мечтали увидеть силу, силу и ужас, прежний, боготворимый ими Бич Нострамо, своей беспощадностью дарующий им уверенность - но Конрад-ребенок пока еще был слишком ребенком. А Севатар - всего лишь одним из равных. Начни он в открытую добиваться полного повиновения остальных, и каждый из остальных закономерно, по меркам Нострамо, захочет увидеть на его месте себя самого. То, что в итоге останется от легиона, вряд ли будет пригодно к продолжению своей миссии… даже если Император оставит междоусобицу безнаказанной. Севатар не боялся смерти. Он боялся не справиться. Потому что всего пятнадцать лет спустя Конрад просто придет и возьмет своих сыновей точно так же, как это уже было однажды. А если их не станет или останется жалкая горстка под чужим командованием, презираемая всеми за свое преступление - что тогда он возьмет? Да и возьмет ли, ведь неизвестно, что решит Император относительно его самого?! Слышать это было дико. Дико было понимать, что Приговоренный не доверяет Императору. Что за своего примарха, неважно, ребенка или нет, он готов бороться против Его воли, пусть не в открытую - пока еще не в открытую! - но готов. Этого с избытком хватало для того, чтобы казнить капитана на месте. Но… Сангвиний думал о часовне ксеносов на Мельхиоре, о том, как заблудший - Сарго Алотрос, Сар, сынок, кровь от крови, не повинный ни в чем - обмяк в его объятиях со сломанной шеей, как страшно обожгло на миг дикое, инстинктивное желание ударить Хоруса, выступившего из-за обломка колонны, прогнать его прочь, заставить не смотреть, не видеть, не говорить. Он думал об этом. И чувствовал, что не вправе судить Севатара за вину, которую в полной мере разделял с ним сам: любовь. Любовь и молчание. Только не за это. Но и скрывать произошедшее с Конрадом дальше было нельзя. Правда, Хорус наверняка сумеет сообщить все Отцу так, что Отец увидит: стало куда лучше, чем было. Потому что ведь в самом деле стало лучше. До невозможности похожий на себя прежнего, Конрад обещал не измениться ни в чем, кроме одного. Самого главного. Любовь. Любовь, которую он теперь знал. Не ценя ее, даже не сознавая, сквернословно отрицая ее с нарочито ядовитым цинизмом, совсем по-детски подхваченным у других, Конрад теперь просто не знал, что может быть по-другому. Он никогда не был одинок. И он всегда был любим. Может быть, это спасет его. И тогда, совсем скоро, галактика получит так необходимый ей бич. Именно бич, а не стихийное бедствие, без разбору и смысла уничтожающее всех подряд. Осталось только уберечь его сыновей от непоправимого. Желательно - так, чтобы потом без стыда смотреть Конраду в глаза. И уговорить Хоруса рассказать все Императору как-нибудь… правильно. Хорус ведь может. Когда хочет. - Сангви. - М? - Тебе когда-нибудь бывает страшно? - Бывает. Правда, бывает. - Мне тоже, - после недолгих колебаний открыл ужасную тайну Конрад. - Мы с тобой трусы, да? - Нет, братец. Мы с тобой люди. - Севатар говорит, что мы лучше. - Не лучше. Просто сильнее. Это же не главное. - А что главное? - Что мы братья, и мы любим друг друга. - И Севатара. Только не говори ему, ладно? - И Севатара. А еще мы не сдаемся. - Не сдаемся, - сонно согласился за живым щитом из белых перьев маленький братец. - Ни за что.