Кларк

Если когда-то в своей жизни я и была рада популярности, то ученики моей школы Свит Аморис этого периода не застали. Внутри все переворачивалось, когда ко мне подходил какой-нибудь подросток с улыбкой на лице и начинал знакомиться. Я отвечала как можно дружелюбнее — а как быть? Мне ведь здесь учиться еще полтора года. Я вообще-то ничего не имею против знакомств, но не люблю быть в центре внимания незнакомых мне людей — в таких случаях интроверт во мне рвет волосы на голове и жопе, а я, если только не разозлюсь хорошенько, превращаюсь в дауна, который от смущения и слова выговорить не может. Нет, я не унылая эмо-герл с мрачным лицом и привычкой размышлять о жизни, как подростки в голливудских фильмах и сериалах от Netflix. По правде говоря, если бы я хоть иногда давала себе труд подумать немного, то, скорее всего, в Свит Аморис вообще бы не попала. Я вообще-то вполне себе веселый ребенок, который даже пишет недо-фанфики. Просто страшно это — новая школа, новые люди. Никогда ведь точно не знаешь, что о тебе думают люди, а вслух говорить об этом не принято. Первой, с кем я познакомилась, стала Ирис Дюран, девушка, которая тут же стала предметом моей тихой зависти из-за шикарных ярко-рыжих волос. Я считала, что в Свит Аморис о фанфиках и не слышали, но, когда Ирис случайно прочла «Слегка упоротая редакция» на моей тетради для фанфиков (ее я достала на перемене, дабы занять себя и не умирать от страха), стало понятно, что я заблуждалась. Оказывается, Ирис — моя читательница. От счастья и мне, и ей захотелось прыгать в обнимку. Естественно, Ирис спросила, почему я ушла. Все было ну очень просто: после того, как мои кузены-близнецы Алекси и Армин переехали в Марсель, а на мне остался груз воспоминаний о тех шалостях, которые мы творили и которые учителя явно не собирались мне прощать, мой уход из школы был лишь делом времени. Да и я вообще никогда не любила свою школу: напыщенность историка вызывала отвращение, наша с математичкой взаимная нелюбовь давно уже стала достоянием школы, про равнодушие остальных учителей и говорить нечего. Особо в школе меня никто не держал, и скучать не собирались. Поэтому в один прекрасный день я забрала документы и, проронив на прощание: «Не стоит мне писать», ушла. Но напоследок все же не смогла удержаться от стычки с историком и математичкой. Насчет мистера Янга, учителя истории, я ни капли не жалею: и мне, и всему классу надоело выслушивать, какие мы плохие, не чтим героев прошлого, павших за наше светлое будущее. Все это он говорил на якобы патриотическом уроке. Якобы — потому что информацию и текст по нужной теме он на наших глазах искал в интернете и читал все с интерактивной доски. В общем, когда он сказал, что мы — поколение никчемное и он боится, что будет в будущем, когда все будет зависеть от таких, как мы, я подняла руку и спросила, чтит ли он память героев. Чувствуя подвох, он буркнул, что в обратном случае не стал бы проводить урок патриотизма. — Вы чтите память героев прошлого, но о них читаете нам по найденном в интернете реферату? — иронично поинтересовалась я, указывая на компьютер. Если бы по классу не пронеслась струя веселья и одобрение по отношению к моим словам не чувствовалось бы столь остро, учитель бы не побагровел. — Ты что-то много для своего уровня говоришь, Кларк, — заметил он. — Для какого «своего», мистер Янг? — невинно захлопав ресницами, спросила я. Скажи, что я не знаю свой самый любимый школьный предмет, и я вырву тебе печень, чмо. — Нет, серьезно, очевидно же, что это, — я указала в сторону доски, — чистая показуха! Взрыв был красивый. Очень. Надеюсь, в этой школе я дотяну до выпускного. Первым уроком по расписанию была музыка, мой самый любимый предмет. Я вообще-то не пою, хотя голос, как считает, Джо, есть, — только играю на шестиструнке. Но в старой школе предмет я любила потому, что у мистера Джошуа было умение разнообразить урок чем-нибудь новеньким и интересным, а это всегда находило во мне отклик. Интересно, какими будут уроки музыки в этой школе? Я постаралась войти как можно незаметнее, но, увы, мой маленький рост — проклятые пять футов, — и тот факт, что меня здесь никто ни разу не видел, вертеть хотели мое стремление быть непримечательной. Все началось с того, что какой-то высокий (не меньше шести футов!) парень подошел ко мне и, положив ладонь мне на макушку, изрек, обращаясь своему другу: — Смотри, Лизандр, к нам гнома завезли! Я покраснела, а красноволосый дебил рассмеялся. Но его друг, вопреки моему ожиданию, негромко сказал: — Не стоило так поступать, это некрасиво по отношению к этой девушке. Ты пугаешь ее. Красноволосый убрал руку и, демонстративно склонившись надо мной, довольно громко произнес: — Прошу прощения, мадемуазель Гном, я не хотел вас смущать. Я вздернула подбородок. — Научись общаться с людьми, улитка чахлая! Он состроил гримаску, выражающую и удивление, и одобрение одновременно. — Молодец, хорошо парировала! А если я… — Прекрати, Кастиэль, — прервал его друг. — Ей и без того неудобно. Красноволосый усмехнулся (из-за этой его усмешечки мне впоследствии не раз хотелось запустить чем-нибудь в эту тупую крашеную голову) и отошел в сторону, а его друг, кивнув мне, направился к своей парте. Урок прошел так себе — учительница, имени которой я не запомнила, заметила меня, спросила про мое имя и попросила рассказать о своем музыкальном вкусе. Я поведала ей, что обожаю слушать «Ливерпульскую четверку»*, увлекаюсь Imagine Dragons и классической рок-музыкой, причем в основном не делаю упора на какого-либо исполнителя, а также умею играть на шестиструнной гитаре. Рассказ вышел так себе, потому что я часто запиналась и вообще тараторила — не люблю быть в центре внимания, а сейчас на меня, кажется, глазел весь класс. На перемене я быстро спряталась под лестницей и там изучила ксерокопию расписания, сделанную для меня старостой. Следующим уроком была алгебра. Тьфу! Я в математике — ноль без палочки, но пять получить умудрилась. Списала у соседа по парте, того самого парня, что заступился за меня на музыке. Милейший юноша: увидел, что я нифига не понимаю, дал списать на самостоятельной. В ответ на мою красноречивую благодарность он написал: «Рад был помочь». Добрейший человек! До звонка оставалось минут семь, и я, решив познакомиться, вырвала из тетради чистый лист и карандашом написала: «Меня зовут Мэри Кларк». Юноша прочел и, мельком посмотрев на меня, начиркал — именно начиркал, ибо, несмотря на богатый словарный запас и прочие преимущества, почерк у него был ужасный, — как, впрочем, и у меня, так что прочла я без особого труда: «Лизандр Эйнсворт. Ты писатель, верно?» Как он угадал? «Верно. Как ты понял?» «Ирис уже успела о тебе рассказать, она явно от тебя в восторге». «А ты из нашей братии?» «Не совсем» «То есть?» «Я пишу стихи» — Эйнсворт, Кларк, что вы столь бурно обсуждаете? — строго спросила математичка. — Может, поделитесь со мной? — Я уверена, что в этом нет нужды, миссис Эванс. Лизандр записывал для меня расписание и название секций. Лизандр кивнул, и его взгляд так и говорил: «Все правда». Учительница вновь стала проверять работы, а Лизандр, задумчиво похрустев пальцами, быстро написал: «Лучше поговорим на перемене, иначе неприятностей с ней не избежать». Когда прозвенел звонок, Лизандр, словно забыв о своих словах, собрал учебники в рюкзак и уже хотел было уйти, но я задержала его: — Ты свободен на химии и физике? — Нет, а что? Я широко улыбнулась и развела руками. — Я не лажу с точными науками. — Я попробую помочь, — пообещал юноша. — Кстати, ты сядешь со старостой, так что, возможно, моя помощь тебе и не понадобится. На литературе мне попался чудный сосед по парте, Кастиэль — тот самый красновлосый упырь. Чудный потому, что молчал в тряпочку и не мешал мне работать, когда всему классу раздали тест. Но, когда я, забыв обиды, предложила ему писать под мою диктовку, чтобы нормальную оценку поставили обоим, он, не постеснявшись, послал меня к черту. «Мне наплевать, какую оценку я получу. Если что-то не устраивает, место рядом с Шарлот свободно, я не держу». Получить единицу красноволосый получил, только его это явно не огорчило. Ну и черт с ним. Я получила высший балл, остальное меня не слишком волновало. Но, признаться, он все равно мне понравился: его привычка говорить то, что на уме импонировала мне, ирландке по происхождению. Да, он угрюм и непокорен, но ведь двойки ему получать, а не мне. После химии я уже не испытывала того жуткого дискомфорта при каждом знакомстве. Если не считать Лизандра, Кастиэля и… как его бишь? Натан? В общем, не считая этих трех, первым со мной познакомился Жорж. Красивый паренек с на редкость правильными чертами лица, но Ирис испортила всю малину, сказав, что ему нравятся мальчики. А я думала, в этой школе все натуралы. Из девушек, за исключением Ирис, моей первой знакомой была Розалия — так называемая «баунти» школы. И, надо сказать, свое прозвище она заслужила: я никогда не видела столь красивых созданий. Думаю, поэты вроде Лизандра сказали бы, что, глядя на таких, веришь в существование ангелов на нашей бренной планете. Розалия, вопреки моим ожиданиям, оказалась невероятно добра — редко встретишь такое качество у первой красавицы школы. Она любезно согласилась побыть моим гидом по школе и даже попутно рассказывала мне о моих новых знакомых. Когда я спросила у нее, почему красноволосый вечно злой как собака, она бросила: — Дорогая, ты еще не видела его с Натаниэлем. Натаниэль! Точно, теперь вспомнила его имя. — В твоих словах чувствуется загадка, — с умным видом сказала я и потерла подбородок. — Они с Натом — точно кошка с собакой. — Из-за чего? Розалия на секунду замолчала, затем проговорила: — Дорогая, когда-нибудь ты обязательно об этом узнаешь сама. Сейчас не время. А вот, кстати, наша библиотека. Когда я пришла домой, отца дома еще не было, а моя мачеха, Джорджина, возилась на кухне. У двери на кухню я втянула носом воздух и улыбнулась: пицца. Пища богов. — Вах, Джо, ты готовишь пиццу? — воскликнула я, войдя в кухню и сев за столом. — Что-то вроде поощрения за то, что ты не вылетела в первый же день, — ухмыльнулась Джо. Я закатила глаза. — Не будем о грустном. Скоро будет готово? — Через полчаса. — И что, даже не спросишь, как у меня дела в новой школе? — Если ты вернулась целая и не исключенная — уже хорошо, — философски отметила Джорджина. — Есть хочешь? Могу что-нибудь быстро придумать. — Пиццу подожду. Захлебываясь слюнкой, я неохотно вышла из кухни и поднялась в обиталище подростка-разрушителя, которое гордо называла своей спальней.

***

Спустя пару недель я уже не путала классы, знала, где находится спортзал и кабинет химии и научилась давать достойный отпор Амбер. Зато при перепалках с чмошником Кастиэлем у меня словно язык отнимался, и я крайне редко выходила из наших словесных схваток победителем, что приводило меня в неописуемую ярость. Радовало одно — Кастиэль дразнил меня не ради обиды и желания покрасоваться. Ему просто нравилось смотреть, как я сержусь. Видимо, это меня и обезоруживало. С Лизандром у меня установились самые лучшие деловые отношения. Он помогает мне с математикой, я быстро нахожу его потерянные вещи. Зная, что я пишу фанфики, он иногда помогал мне с сюжетом или верным словом, я же в благодарность искала специально для него музыку для вдохновения — те, кто занимается творчеством, поймут, что это значит. У меня получалось, и наградой мне служила его мягкая улыбка, когда я записывала ему названия мелодий. Единственное, что меня непомерно расстраивало в школьной жизни — недосып. Мне никак не удавалось выспаться, и потому каждое утро было для меня подвигом, за которым скрывались проклятья, слезы и подобные сцены: — Мэри Кларк, немедленно поднимайся с постели! — Джо, еще пять минут… — Нет. Я перевернулась на спину, но глаз не раскрыла, решив сначала побороть раздражение. Какого черта меня будят? Ответ, конечно же, очевиден, но от меня утром толку никакого, голова вообще не работает. Лица коснулась ледяная жидкость, но я только раскрыла рот и чуть опустила голову, чтобы вода текла прямо в рот. Отлично! Теперь горло не першит. Идиллия длилась пару секунд, затем Джо, передвинув чайник, направила поток мне на лоб. Спустя десять минут она все же сумела заставить меня подняться с постели и, убедившись, что я уже не стану ложиться в постель, спустилась вниз, а я, призывая бога в свидетели моих несчастий, нехотя стала одеваться. В сей горестной ситуации утешало то, что сегодня уже пятница, а в субботу мы не учимся, хотя, признаться, это довольно-таки странно. Вот отосплюсь-то завтра! Красота! Эта мысль придала мне немного бодрости, и, когда я умылась, лицо у меня было не как у каторжника, а как у вполне нормального человека. — Ты не забыла, что сегодня у тебя контрольная по литературе? Когда Джо сказала «контрольная по литературе», я невольно вспомнила, что мне опять придется сидеть с красноволосым, которому явно жизненно необходимо меня взбесить. Скотина, скажу я вам, этот Кастиэль! Я не знаю, как у него это получается, но он умудряется взбесить меня до такой степени, что вчера я едва не запустила ему в голову тяжелым томом «Отверженных». Лизандр вовремя подоспел и вырвал книгу у меня из рук, как будто не слыша, как я поношу на чем свет стоит его лучшего друга. Если честно, мне порой бывает стыдно за подобные выходки, но я ничего не могу с собой поделать. Искусные подтрунивания Каса приводили к тому, что я от ярости переставала владеть собой, ибо вместе с внешностью от отца мне достался еще и бешеный ирландский нрав, обуздать который не получится ни у одного ирландца. Господи, хоть бы этого ненормального сегодня не было в школе! — Нет, Джо, не забыла. — Да пребудет с тобой зеленый клевер. Мое страстное желание, увы, не сбылось: когда я вошла в класс литературы, тетрадь (да-да, она у него есть!) Кастиэля лежала на парте, но самого его нигде видно не было. Уже неплохо. Я наспех вытащила из рюкзака свои принадлежности, разложила их на своей половине парты и, повесив рюкзак на стул, уселась за парту. Раскрыла тетрадь с фанфиком «Самое главное», который я закончила пару дней назад, начала читать, но кто-то встал сзади и стал дышать мне на затылок. Резко обернувшись, я увидела Натаниэля. — Прости, — торопливо сказал он. — Просто мне стало так интересно… Да без проблем, приятель! Но только не «Самое главное». — Если разберешь почерк. — Я протянула ему другую тетрадь, и он, чуть прищурив глаза, заметил, что почерк у меня действительно ужасный. Он вернул тетрадь уже на следующий день, но я, признаться, забыла и о нем, и о ней, будучи разъяренной после очередной перепалки с Кастиэлем. К моему счастью, нас рассадили: красноволосого отправили к Розалии, меня к Лизандру. От счастья мне захотелось отдать учительнице все свои сбережения за этот добрейший поступок. Вообще, учительница литературы была одним из первых учителей, которых я полюбила. На ее уроках мы чувствовали себя свободней, но в меру. Ученики вроде меня, Натаниэля, Лизандра, Ирис, Розалии могли перешептываться — нам позволялось. У мисс Бонневи было чувство юмора и умение понимать детей, чем не мог похвастаться наш химик. Однажды она даже призналась мне, что мы с ней чем-то похожи, и это было несказанно для меня приятно. В общем, у нас с ней были прекрасные отношения, построенные на понимании с ее стороны и искреннем уважении с моей. Контрольную отменили: пятерых на уроке не оказалось, и поэтому нам выпала возможность мило побеседовать с учительницей — о книгах, разумеется. Это был урок моей мечты — тема книг для меня неисчерпаема, я могу часами разговаривать с кем-то об «Отверженных», «Джейн Эйр» и так далее. Лизандр, к моему удивлению, говорил не меньше меня. Он на редкость здраво обсуждал со мной и мисс Бонневи литературу викторианской эпохи, и могу поклясться, что глаза у него наполнились живым блеском. Это было как раз то, что он любил. На перемене, когда Лизандр уже собирал учебники, я рассказала ему о своем наблюдении, и он, глядя мимо меня, сказал: — У тебя тоже были странные глаза. Черт, мне опять никак не придумать темы для разговора. Я решила ограничиться легким кивком головы и, сложив учебники, ушла. На математике мне подфартило: миссис Эванс ушла на совет профилактики, дав нам задание, и я решила воспользоваться моментом, но сначала дождалась, пока Лизандр решит задачу, списала с него и только после этого написала на вырванном из тетради с фанфиками листе: «Привет» «Еще раз здравствуй. Прости мне мое любопытство, но то, что написано в тетради — это и есть твои фанфики?» К чему бы это? Я кивнула головой. «Да, точно» «Я могу это прочесть?» Ого! Ну, что же… Это был как раз «Самое главное», но я, не сомневаясь, протянула тетрадь Лизандру, только попросила: «Прочти дома, ладно?» Он кивнул, и я почему-то ему поверила. На физике Кастиэля пересадили ко мне. Правда, надо отдать ему должное — на уроках он никогда не доставал меня, но одно его присутствие уже злило. И, кажется не одну меня. Физик, внезапно разозлившись на меня и Каса, решил устроить нам зачет, и, к моему безграничному удивлению, Кас почти на все вопросы ответил верно и заработал четверку. Мне светила пятерка, но, когда учитель спросил, что измеряется в ваттах, я, не задумываясь, ответила: — Размер груди Амбер. Класс валялся на полу от смеха, за исключением, конечно, Эйнсворта; смеялся даже Кастиэль, а Амбер побагровела от ярости. В итоге у меня в дневнике красовалось замечание, но Джо, узнав, за что я это заработала, лишь рассмеялась и похвалила меня. Кас на перемене тоже не поскупился на похвалу: — Ну, принцесса, молодец! А я думал, вечно ходишь, язык прикусивши. — Спасибо, однако. — Продолжай в том же духе, я давно так не смеялся. Он шутливо похлопал меня по плечу, и я впервые подумала, что, быть может, Кас совсем неплохой внутри. Еще раз пошутив, он ретировался, а я, порывшись в кармане толстовки, достала ключ от своего шкафчика — нужно было забрать учебники английского языка и химии. В нос вдруг ударил знакомый запах архидорогих духов, и я, поняв, что сейчас будет мясо, развернулась. Господи боже, Кас должен был видеть лицо Амбер в эту минуту! Щеки красные, глаза мечут молнии, зубы оскалены, нос как-то сморщился, — красота! — У тебя давно проблем не было, идиотка? — прошипела блондинка. — Это угроза, девушка, чья грудь измеряется в единицах электрического напряжения? Вообще-то шутка была так себе, но Амбер от ярости стала похожей на помидор. Она еще шире оскалилась, и тут я поняла, что сейчас меня ударят, — она занесла надо мной руку, которая вдруг замерла в воздухе, а блондинка зарычала. Я встала на цыпочки и с облегчением увидела стоявшего за спиной Амбер Кастиэля. — Не сегодня, — проговорил он, когда блондинка обернулась к нему. К моему удивлению, она тут же превратилась в кроткую овечку и ушла, а Кас, ухмыльнувшись, сложил руки на груди: — Принцесса, ты и минуты без меня не протянешь. — Давай без понтов, красноволосый. Спасибо. Он криво улыбнулся, и я увидела, что улыбка у него, как и у Лизандра, чудная, но редкая. — Отработаешь. — Его взгляд скользнул по моей фигуре, и я нахмурилась. Заметив это, он вновь усмехнулся: — Ты на гладильную доску похожа. Я подняла подбородок, чувствуя, что опять злюсь. — То, что ты остановил блондинку, не мешает мне врезать тебе сейчас. — Воу-воу, полегче, красотка! — наигранно испугавшись, воскликнул он. — Интересно, все ли ирландцы такие смешные? — Интересно, все ли французы такие кретины? — парировала я. — Я спас тебя от тяжелой руки блондинки, а ты называешь меня кретином. — Просто заткнись, и тогда я даже чмокну тебя в щечку, если ты этого добиваешься. Он расхохотался. — Если хочешь поцеловаться со мной, просто попроси, мне только понравится. — Кларк, терпи, терпи, терпи. — Хотя, нет, не понравится, у меня нет охоты нагибаться так низко. — А с чего ты взял, что я стану с тобой целоваться? — Взять хотя бы мою неотразимость и твои слова о том, что, если я заткнусь, ты поцелуешь меня в щечку. — Он наклонился и подставил свою щеку, но у меня чесались руки, чтобы выбить ему зубы, так что ни о каком поцелуе и речи идти не могло. — Я передумала. Ты мне не нравишься. — А кто сказал, что ты мне нравишься, «доска — два соска»? Я с возмущением подняла на него глаза и увидела, что он получает какое-то ребяческое удовольствие, донимая меня своими шуточками. До чего же все это глупо! И смешно одновременно. Я рассмеялась, он заулыбался, а стоявшая неподалеку Амбер нахмурилась еще больше.